Выходное чтиво: «Кисточка»

0
Ольга Безденежных

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинская поэтесса и прозаик Ольга Безденежных.

Выходное чтиво: «Друзья не уезжают навсегда…»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» произведение усинской поэтессы Натальи Стикиной. Мы будем рады, если вы пришлете свои творения к нам на электронную почту: .

Друзья не уезжают навсегда:
Они чуть-чуть меняют направленье.
И на вопрос: «Вернёшься ли сюда?»
Так хочется услышать: «Без сомненья!»

Ну вот, пора. И пусть твоя сума
Не трёт плечо от тяжести прощанья.
Там меж вещей, но не касаясь дна,
Усинские лежат воспоминанья.

Но только дай же Бог тебе ума,
Не забывать о нас в твоём движенье.
Друзья не уезжают навсегда —
Они чуть-чуть меняют направленье.

(с) Наталья Стикина

Выходное чтиво: «Всему своё время»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинский поэт Сергей Гаврилов. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

Что ж вы, мальчики с прогалинами на затасканных черепах,

Так усердно тянете Бога за бороду, выпрашивая новых игрушек?

Слушайте!

Ваша ярость по поводу павших возможностей возбуждает лишь ваши страдания!

Недожитость и недоигранность так смешна, когда дрожь в коленях.

Только на вершинах живёт ослепительный снег.

С бугорков ветер времени сдует сухую траву.

Что ж вы девочки с черепашьими шеями,

Так упрямо купаете ваши лица в тазиках грима,

Пытаясь убить красоту лучезарных морщинок?

Ваша дружба со скальпелем жуликов – изощрённый садизм!

Расскажите-ка лучше сказку заброшенным внукам.

Всему Своё Время…

(с) Сергей Гаврилов

Выходное чтиво: «Танец»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» сыктывкарский прозаик Григорий Спичак.

Ох, и красив я был тогда. Почти как гусар времен Бородино. Готовая форма дембеля, солдата, приготовившегося к увольнению в запас, была использована задолго до увольнения. Ещё шёл сентябрь, ещё «трубить да трубить» дней шестьдесят-восемьдесят, а по армейским меркам это много. Ещё листья только-только начали желтеть.

Нам дали увольнительную. Мы думали – идти или не идти в маленький серый городок Свободный, где и располагался наш гарнизон. Что делать-то там, в этом очень сером городке? Вероятно, мы с двумя моими товарищами так и не пошли бы никуда, остались бы валяться в каптерке и бренчать на гитарах, если бы не случайно подслушанная нашим дневальным реплика в дежурной части. Там кто-то кому-то по телефону сказал, что в городском медучилище сегодня осенний бал, что там «и вправду всегда как-то стильно и пышно»… Приглашают молодых офицеров и солдат из медицинской части. Мы были не из медицинской… Но что, мы рыжие что ли? Мы завелись – решено было идти на «настоящий пышный бал». И стали собираться. Мне бы тогда догадаться, что вечер будет какой-то необычный в моей жизни – как-то уж слишком… слишком как-то празднично и правильно мы собирались. И запах парфюма в казарме был слишком. И слишком не казармено, а как-то по-кадетски светили настольные лампы, создавая клубный эффект. И слишком как-то по-отечески проводил нас инструкцией начальник штаба – занудливый и мелочный Курьянов. Еще в казарме все преобразилось и было торжественным. И необычно была «ночь тиха…». Ну, не ночь – вечер.

В медучилище прямо у порога гостей встречали «фрейлины» — яркие и красивые девушки, с прическами и запахами какого-то романтического «киношного» прошлого. И даже окна актового зала по случаю бала изнутри были оформлены каскадными гардинами, белыми с розовыми цветами. Клацая по бетонному полу первого этажа подковками наших, сверкающих от гуталина, сапог, мы, окруженные подхватившими нас другими «дежурными», были проведены на второй этаж, где в ослепительно ярком свете были распахнуты двойные двери спортзала, и свет там казался ярче яркого даже по сравнению со светом в коридоре. Боже, здесь светили даже канделябры! Вот уж правда – настоящий пышный Осенний бал. Мы с друзьями были поражены эффекту наших золотых галунов и белых аксельбантов, строгости рядов пуговиц на «пш-форме» старого образца (в конце 70-х так было модно уходить на дембель), будто сами себя видели впервые. Зеркала тут были громадные и свет, конечно, ярче света казарменного раз в тридцать. Мы отражались даже в паркете! Мы боялись ступить на него, зная, что поцарапаем его своими железными набойками на каблуках. «Ничего-ничего, мы знаем, что через полтора часа паркет будет взлохмачен до неузнаваемости, — улыбаясь, сказала высокая красивая женщина в очках, наверно, завуч или директор училища. – Но это наша традиция, и самый идеальный паркет все-таки придуман, чтобы по нему ходили…» — она приглашающим жестом ввела нас в актовый… нет — в бальный зал этого дворца.

Не знаю сколько пар девичьих глаз смотрело на нас, может сотня, может полторы. Мы были в центре внимания не случайно – кроме нас, бравых солдат, в зале были студенты-мальчишки в гражданской одежде. Человек семь. Явно не модники, больно уж простенькая одежда. Видимо, ребята из окрестных сел, поступившие в это училище. На них-то девушки точно внимания почти не обращали, свои всё-таки, примелькавшиеся.

Бал начался минут через двадцать, когда подошли ещё четыре солдата из медбатальона и шесть лейтенантов из артиллерийского полка – один другого смешнее. Два коротышки, один длинный, как цапля, ещё один с необычно красным щекастым лицом… В общем, мы втроем, пришедшие первыми так и остались в центре внимания. Даже, когда ещё через полчаса подкатили местные хулиганы гурьбой человек в двадцать. На бал пропустили только пятерых (все-таки сильно не хватало на сотню девушек партнеров для танца) – тех, кто был трезв и одет более-менее соответствующе. Красивая женщина в очках, наверно, знала, кого можно пропустить на пышное торжество, чтоб не испортить вечер.

Девушки. Пожалуй, я больше никогда в жизни не видел в одном месте столько красивых и светлых девчонок, добродушных и открытых, скромных и в то же время не скучных – зажигающихся от музыки и радующихся празднику. Была какая-то несправедливость в том, что парней так мало. Но если б нас было много, то, что стало бы с этой атмосферой – хулиганы, готовые подраться, кривили улыбки, да и нас по тем временам хлебом не корми – дай схлестнуться. Дурацкая молодежная «культура». «Какие же звери мы были, боже… какие звери…» — восклицал герой Джека Лондона Мартин Иден. Это к нам относилось в полной мере.

Вальс. Слава Богу, я пропустил вальс, потому что я не умею его танцевать. Танцевали девушки друг с другом и выручили два лейтенанта и один медсанбатовец. Молодцы, неплохо, не посрамили нашу кирзовую братию.

Я разглядывал девушек. Они – меня. Вот тут и надо уточнить. Я не успел разглядеть девушек, я сразу увидел её… Не знаю, что это было. Но зато я на всю жизнь узнал, как это бывает.

… Зазвучала музыка, слегка приглушили свет. Это была медленная мелодия из концерта Поля Мориа. Я пошел через зал к ней. Четко, звонко цокая каблуками, спокойно. И она знала, что я иду к ней… как так? И мы танцевали одни. Невероятно. Почему-то никто никого больше не пригласил, и даже две пары девчонок сначала стали танцевать, а через минуту тоже остановились. И весь зал смотрел на нас. Я не догадываюсь, я точно знаю. Было в нас что-то, что не могли не почувствовать многие…

— Как тебя зовут?

-Таня. А тебя?

-Григорий.

Она смотрела мне в лицо, прямо и просто. Синие-синие глаза… Как я шёл к ней! Как я шёл к ней, когда приглашал на танец! Это были двадцать-тридцать шагов не через зал, это был крик, как будто мы нашлись после долгих и совсем неземных лет разлуки. В каждом моём шаге была клятва: я обещал и я пришёл за тобой! А она, ещё только зазвучала мелодия, уже повела рукой перед подругами, будто извиняясь «за мной пришли»… И едва не вышла мне навстречу. «Я чуть не заплакала, — шепнула мне на ухо Таня. — Я так и знала…»

Она на полголовы ниже меня, у неё синие-синие глаза, к цвету которых она и сшила, наверное, платье синее с белыми кантами и поясом белым. Аккуратные часики были на её руке тоже с белым узеньким ремешком. Тёмно-каштановые локоны, никогда ещё не крашеные, тихий запах цветочных духов, очень ненавязчивый, даже слабый. Сережки с финифтью маленькие-маленькие. Наверно, золотые… Красивая гармоничная фигурка. В тот момент мне гармоничным показался бы и контрабас, если бы он висел у неё за плечами. Потому что все детали были не важны…

«Я так и знала…». Самое удивительное, что я в этот момент точно знал, что она «так и знала». Она знала, что судьба летит к ней навстречу в шинели на МТЛБ, а может и не видела, в шинели или в рабочей робе, неважно.

Наверное, она почувствовала тот вечер лучше, чем его почувствовал я, ведь сверкнуло же ещё в казарме у меня в душе… Но я не поверил странностям и сказочностям вечера, не поверил тому, что все как-то необычно: парфюм, боковой свет, незанудный начальник штаба… А она поверила. Где-то в своей тихой общежитской комнате увидела не только закат за окном, но и птицу на окне, и сеть паучка, моющего лапки перед осенним балом… И яркий ослепительный лист с деревьев не падает… нет-нет, не падает, а стелет какую-то золотую дорожку!..

Музыка была бесконечной. Я не слышал перерывов между танцами, мы не уходили из середины зала. Да впрочем, мы и не понимали, что стоим в середине, что вокруг нас уже несколько раз сменилась обстановка.

…Никогда в жизни я не чувствовал так ярко свою вторую половину. Никогда. Не спрашивайте меня про два моих брака – это другое. Тоже любовь и тоже всё по-честному. Я говорю о чёткости и яркости « с первого взгляда»…

Мы даже не целовались, хотя уже хотели. Приехал военный патруль и придрался к оформлению увольнительной записки одного из моих однополчан. Выяснять в комендатуру повезли всех троих. Да мы и сами бы не остались на балу, когда товарища уводят… Батальонное братство у нас было крепким.

И что-то рухнуло, какие-то линии на небесах разомкнулись. За шестьдесят дней, что я ещё был в гарнизоне, мы так и не смогли встретиться. Это была почти мистика: я прихожу к ней в общежитие – она на дежурстве в военном госпитале (в самоволке там появляться невозможно). Она приходит к нам на КПП три раза! И дважды в тот момент, когда я был на выезде из города, а один раз невероятным образом меня не смогли найти в самой части (хотя я сидел почти на виду – на переборке зимнего обмундирования склада батальона).

Потом я прихожу уже в увольнительную, чин по чину, все также парадно отполированный, как на нашем балу, а у Тани тётка в селе сильно обожглась, и её отпустили уехать на два дня. Капец какой-то…

…Что это было? Что за странный танец в моей жизни? Что за странный вечер? Что за странное ощущение полноты себя, на которое я потом всю жизнь ориентировался, как на высшую точку единства со своей таинственной половиной судьбы?

Мы обменялись только по письму с каждой стороны. «Почему ты уехал?». «Почему ты поосторожничала? Почему танец тот отделила от сурового мельтешения солдатских рот, в которых потерялся твой Григорий?» Серое множество солдатской стихии затушевало, наверное, в Татьяне уникальность нашей встречи. Не утверждаю. Но в сомнениях пытаюсь понять тот вечер и ту меру, которая провела меня так явно мимо какого-то поворота в судьбе…

Мы оба не ответили на наши вопросы в письмах и самим себе. Впрочем, не знаю, может она по-женски как-то себе и ответила… Не знаю. Я ж её больше не видел.

Может быть, ещё и потому не ответили, что ответы помешали бы высоте памяти – памяти танца с пострясающим ощущением Единственной и Единственного, с потрясающим ощущением судьбы, с верой в любовь с первого взгляда на всю жизнь. Потому что мы оба теперь знали, что любовь с первого взгляда бывает…

(с) Григорий Спичак

Выходное чтиво: «БОНЖУР, МАДЕМУАЗЕЛЬ!»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» предновогоднее послание любящим и любимым от усинского автора Евгении Аркушиной. «И лоточник у метро продает Апельсины цвета беж!» Л. Филатов

… Доктор, а это был, вне всяких сомнений, именно доктор, и не потому, что на нем был дежурный халат, стоял у окна и сердился. Кисти рук втиснуты в карманы джинсов, халат нараспашку, ноги в стильных мокасинах почти выплясывают какие-то «па»: ну весь в нетерпении!

Я шла мимо по длинному больничному коридору в палату к больной бабушке. На улице был сильный противный дождь, зонт промок до нитки и стекал теперь на больничный пол, берет на моей голове был тоже мокрым, под ним – мокрые волосы, как его снимешь, на кого будешь похожа!

В руках у меня была авоська с апельсинами, которые я купила у метро, авоська предательски треснула, несколько апельсинов покатилось по полу.

Доктор, а он к своей сердитости в придачу был еще и ослепительно красив, этакий Ален Делон в юности, даже не обернулся в мою сторону…

Я почти подошла к бабушкиной палате, спешно на ходу подобрав апельсины, когда услышала сзади быстрые шаги:

— Простите, пожалуйста!

Что ж, за такую красу неземную все можно простить!

— Слушаю Вас!

— Нет ли у Вас сотового телефона, мой – в докторской, она закрыта, где ключ – неведомо!

Я молча протянула ему свой мобильник.

Не глядя на меня, «Ален Делон» выхватил из рук мой аппаратик, нажал несколько кнопок быстро-быстро, сказал в трубку несколько раз: «Да!», и вмиг просветлев лицом и едва возвратив мне мое имущество, умчался прочь…

Я недолго помнила о «прекрасном видении». Впереди сессия, лекций пропущено – курган, наверстывать и еще раз наверстывать, когда бы только.

Бабуля была в своем репертуаре. Она полусидела на больничной кровати в кружевных подушках, которых было не менее 6-7 штук, окутанная белой шалью, в пенсне, и читала роман на французском.

Естественно, подушки, романы, шаль, пенсне и многое другое, столь ей необходимое, приносили я и многочисленные наши «дальние» родственники, так как «ближними» друг другу только мы с ней и были.

Болезней у бабули было много, как и родственников, но одна из болезней отнюдь не была «дальней»: на днях предстояла операция…

А еще на днях предстоял Новый год. Снегом и не пахло, зато сильно пахло елками и апельсинами, и народ на улицах был веселым и добрым, какими и бывают люди в сказочные предновогодние дни.

В палате готовились к «обходу», ждали процессию из врача и медсестер.

Бабушкин доктор, Таисия Павловна, добрая, пожилая, похожая на Рину Зеленую в образе Черепахи Тортилы, настолько бабушку обожала, что и бабушка могла бы ее обожать «на том же градусе», если был не одно обстоятельство – не знала Таисия Павловна французского… Бабушка просто любила докторшу, и все…

Берет на моей голове успел высохнуть, я его сняла, и пошла причесаться возле зеркала в углу палаты. Волосы у меня непослушные, длинные, рыжие и кудрявые: пришлось приложить изрядные усилия, чтобы привести себя в божеский вид.

Еще в палате возлежали две Грации: блондинка и брюнетка, обе ослепительной красоты. В каком месте их надо было резать, ими тщательно скрывалось, да и бабуля не разговаривает о болезнях принципиально, – только о возвышенном! Но «о возвышенном» Грации с бабулей разговаривать не хотели, поэтому говорили только между собой, об их о девичьем…

Я еще причесывалась, когда услышала за спиной нарастающую бурю – обход! Успела усесться возле бабушки, которая даже не оторвалась от своего романа…

И в палату вошел он, мой доктор…

За ним шли на почтительном расстоянии две медсестры, одна – с блокнотом, другая – с полотенчиком через руку. А где же Тортила?

Грации моментально в несколько раз увеличили силу своей ослепительности и обаяния и стали щебетать доктору о своих болях, показывая то ножку, то спинку. Доктор мило улыбался, слушал их, трогал подставленные ножки и спинки, а медсестра почему-то протягивала ему после каждого «дотрагивания» полотенчико, он мило этого не замечал…

Бабушка так и не отрывалась от своего романа…

— Бонжур, мадам! – сказал доктор бабушке.

Бабушка, не церемонясь, подала ему руку для поцелуя!

У меня перехватило дух…

— Позвольте представиться, Ален! – доктор даже пристукнул пятками своих мокасин друг о дружку и поцеловал бабушкину руку!

Немного пообщавшись с ней по-французски, доктор перешел на латынь. Они с бабушкой прекрасно друг друга поняли, доктор Ален еще раз поклонился и стремительно вышел из палаты, за ним прошмыгнули медсестры.

В мою сторону он даже не взглянул…

… Под вечер меня вызвали в докторскую. Милый доктор сидел в центре кабинета за столом и что-то писал, не отрываясь. Не дал ему заняться мной задрожавший на столе телефон. Доктор взял его и стал разговаривать, повернувшись ко мне спиной.

В кабинет зашла Таисия Петровна, обрадовалась мне, как родной, стала говорить о том, что операция у бабушки завтра, и ее будет делать вот это «заезжее светило». Я покивала головой и пошла прочь из докторской. Милый доктор, как жаль, что ты не хочешь даже посмотреть на меня, я ведь думала о тебе с момента нашей утренней встречи, а тут еще от тебя зависит жизнь моей бабули…

… Весь следующий день я провела в университете, отгоняя от себя мысли о бабушке, но позванивая в «справки» больницы, где постоянно говорили, что пока информации нет…

Поздним вечером тоска по бабушке стала невыносимой, и я решила на такси поехать к больнице, хоть что-нибудь разузнать.

Лифт нашей многоэтажки приближался к первому этажу, когда в моем кармане зазвонил телефон.

— Все в порядке, бабушка прооперирована, ей лучше, — сказало в трубку «заезжее светило»…

Сердце мое участило свой бег, оно готово было выскочить из груди. Я буквально выскочила из подъезда.

Ален стоял возле приоткрытой двери автомобиля, и разговаривал по телефону, со мной, в другой руке у него был большой рыжий апельсин…

— Бонжур, мадемуазель!

Мы оставили его машину возле моего подъезда, медленно пошли вдоль аллеи, Ален обнял меня…

И тут же, как будто вмиг рассыпавшаяся перина, повалил крупный, блестящий в свете праздничной иллюминации сказочный снег, который поведал мне, что Ален тоже сразу меня заметил, но не хотел этого показывать, так как ему было необходимо, жизненно необходимо, достойно прооперировать мою бабушку, что у него тоже во Франции есть любимая бабушка, и что ради всех любимых бабушек на земле он провел сегодняшнюю операцию, после которой моя бабушка проживет еще долгие годы, а его – будет гордиться своим внуком!

И только тогда он посмеет открыть свое сердце бабушкиной внучке!..

И мы стали есть апельсин и умываться снежными хлопьями…

— Бонжур, мадемуазель!

(с) Евгения Аркушина

Выходное чтиво: «Реанимация»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» автор из города Ухта Сергей Рулёв. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

Ночь заканчивалась. Между вызовов возникла пауза. Бригады «скорой» сидели в комнате отдыха. Пили чай, кофе и травили байки.

Сергей, фельдшер-стажёр, только слушал. Рассказать ему пока было нечего. Две недели всего на «скорой». Поэтому истории бывалых фельдшеров предназначались исключительно для него. Сами-то уже не один раз друг с другом обсуждали эти случаи. Да и стали они давно рутинными. А вот проверить парня, и может даже чуток попугать – было даже забавно.

— Помню, один раз приехали на вызов: женщина, сорок лет, вышла из окна пятого этажа. Приехали – спит на газоне. И что интересно – ни одного перелома. Только куча ссадин и гематом – проехалась по веткам тополя. Везение неимоверное. Так ещё и буянила, когда разбудили и пытались осмотреть.

— Пьяная, — констатировал водитель.

— Не без этого, — усмехнулся рассказчик.

— А мне отец рассказывал. У них во дворе, они тогда пацанами были, один мужик поспорил на бочку пива, что спрыгнет с крыши третьего этажа.

— Разбился?

— Ну, ему не так повезло, как этой женщине. Хоть наши и быстро приехали. Там деревьев не было. Еле довезли – ни одного ребра целого. Внутренние травмы – всё как положено. Но бочку в итоге выиграл, только инвалиду она оказалась без надобности.

— Да. Вот уж точно – алкоголь убивает. Или калечит.

— А самые страшные вызова – на место ДТП. Кровища везде. Конечности оторванные. Жесть. И главное – редко, когда реально помочь можешь. Гоняют. Не пристёгиваются. На обгон вслепую идут. Бухие, опять же. Бьются насмерть, как на войне. Других убивают. А ты потом ковыряйся в этом фарше. Последний вот выезд у нас, где внедорожник на встречку в лоб таксисту выехал, который мать с дочкой вёз…

— Бригада Смирнова на выезд. Женщина. Семьдесят шесть. Похоже, сердечный.

Сергей вскочил, нисколько не сожалея, что дослушать эту историю не удастся. Он и так знал, что там было. Очередной громкий случай. Даже местные газеты и телевидение в очередной раз без внимания не оставили. Пошумели. Повозмущались. Пособолезновали.

Недопитый кофе остался на столе. «Газель» «скорой», мигая маячком, помчалась по пустым еще улицам городка.

Бабушка лежала на кровати. Бледная, глаза закрыты. Смирнов пощупал пульс и коротко кивнул Сергею:

— Померяй давление. Я пока аппарат приготовлю.

Всё делалось быстро. Когда Сергей закончил, Смирнов уже начал крепить к груди датчики кардиографа. Всё это время рядом с кроватью молча стоял дед.

— Вы супруг? – спросил Сергей.

Тот кивнул.

— Не переживайте, сделаем всё, что нужно.

Дедушка опять молча кивнул, но Сергей увидел, как сыграли желваки на скулах и сильно сжались его кулаки.

Смирнов читал ленту кардиограммы.

— Так. Готовь кубик пропранолола. И звони водителю – пусть поднимает носилки. Надо везти в стационар.

— Доктор, ей совсем плохо? – нарушил молчание дедушка.

— Не переживайте. Отвезём в больницу, там её на ноги быстро поставят, — ответил Смирнов.

Пока Сергей с шефом собирали оборудование, дедушка наклонился к жене, что-то зашептал, целуя в лоб.

Поднялся водитель. Вдвоём с Сергеем они положили бабушку на носилки и понесли вниз. Она была легкая, да и этаж всего второй. Спустили быстро. Дедушка порывался поехать с ними, но Смирнов отговорил.

— Вы пока дома оставайтесь. Лучше одежду ей соберите пока. С утра приедете – навестите. А сейчас не нужно ехать.

Захлопнув дверь машины, сказал водителю:

— Гони, Семён Иванович. Боюсь, не довезём.

Машина рванула с места. Завыла сирена.

До городской больницы, что находилась за городом, в специально построенном больничном городке еще при советской власти, ехать минут десять. На полпути запищал прибор.

— Я так и знал, — буркнул Смирнов. – Давай искусственное.

Сергей приступил к отработанной до автоматизма ещё в колледже процедуре. Несколько качков ладонями в грудь и вдох в открытый безжизненный рот. Снова качки. Ещё один вдох.

— Стой, сейчас интубирую, — Смирнов едва склонился над лицом бабушки, как вдруг пол под ногами вздыбился наискось вверх, и всё полетело кувырком.

Сергей вывалился из раскрытой при ударе задней двери. Болели плечо и скула – обо что-то приложился. «Скорая» лежала на боку. Сирена выключилась, а маячок продолжал мигать сине-красным, освещая вспышками асфальт и деревья на краю дороги.

— Где пациентка? – это Смирнов выполз из машины. Сергей растеряно и с досадой на самого себя кинулся обратно в салон. Бабушки не было.

Вылез.

— Нет её здесь.

— Знаю, – как-то совсем просто ответил Смирнов.

— Куда ж она… – начал было Сергей, но тут увидел её в очередном отблеске маячка.

Бабушка стояла на обочине, метрах в десяти от лежащей на боку машины, и неистово крестилась.

Он подлетел к ней, взял за руку, автоматически нащупывая пульс. Удивлённо отметил, что разве чуть чаще нормы.

— Бабушка, как вы? Пойдёмте к машине, – он ожидал, что она последует за ним, готовился даже подхватить ослабевшее тело, но бабушка выдернула руку из его ладони и отрицательно замотала головой. Сергей растерялся ещё больше.

В это время водитель объяснял Смирнову, что их при обгоне подрезал какой-то чудило на букву «м» и, чтобы не столкнуться, он немного взял руля вправо, а на колее машину кинуло на бок. При этом он сочно костерил всех – и чудилу, и дорожников. А Смирнов в этот момент вызывал другую бригаду и, глядя на попытки Сергея подвести бабушку к машине, улыбался в усы.

Скорая приехала быстро. Несмотря на сопротивление бабушки и её слова о том, что с ней всё хорошо, её всё же затолкали в машину и увезли. Один из фельдшеров остался, чтобы помочь обработать ссадины и порезы невезучему, как он выразился, экипажу.

— Почему невезучему? – возразил Смирнов. – Бабушку реанимировали. А у Серёги теперь своя байка есть.

(с) Сергей Рулёв

Выходное чтиво: «Мой город приполярный»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинский поэт Николай Выкочко. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

Усинск, Усинск, мой город приполярный,
В стремленье жить – не терпишь суеты,
И неба свод свой слог эпистолярный
О нас, слагая, шепчет с высоты.
Одетый в снег, ты чистый и белёсый,
Сжимая губы, дышишь через нос,
И вьётся пар, как чуб светловолосый,
По-над тобой затеплившись в мороз…
С припухших крыш свеваешь иней колкий,
И в свете дня искришь фасад домов,
Вокруг тайга, но дух сосны и ёлки
Не чуешь ты, попавший в плен дымов.
Гудят машин добротные моторы,
От гаражей, из труб печных – туман.
И где-то там, где вверх теснятся горы,
В гортанный бубен бьёт рукой шаман…
Мороз и снег и солнце – не причина,
На лёд Усы – сочится клюквы сок,
И ты, Усинск, взрослеешь как мужчина,
И время студит, серебрит висок…

Выходное чтиво: «Жемчужиг»

0
Ольга Безденежных

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинская поэтесса и прозаик Ольга Безденежных. К нашему большому сожалению рубрика «Выходное чтиво» уходит на летний отпуск. До встречи осенью!

Усинск
ясно
-18.6 ° C
-18.6 °
-18.6 °
57%
1.3kmh
0%
Вс
-7 °
Пн
-3 °
Вт
-1 °
Ср
-1 °
Чт
1 °