Выходное чтиво: «О морозах. Из цикла «Таёжные сны»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинская поэтесса Наталья Стикина.

Сумерки… Небо похоже на порванный флаг,
Ветром забытый на поле сраженья морозов.
Сыплется время со скоростью старых прогнозов,
Колкою взвесью за ветхий потёртый обшлаг

Белого кителя сверженного Декабря.
Пообломались за окнами ртутные копья…
Сыплется время, сбиваясь в пушистые хлопья,
Пеплом салюта ложится у ног Января.

Но ненадолго затишье. Седой Аквилон*
С воинством крепких морозов вновь примет присягу
И с победителем станет под рваные стяги,
Ярким сиянием заполонив небосклон…

…От снегопадов тишайших до новой войны
Время свободно парит в небесах белой птицей.
Север, мой Север, — открытая миру страница,
С правом изведать такие таёжные сны.

________________________________________

*Аквилон — (лат. aquilon, от aquila орел). Сильный северный ветер, который древние называли так по его быстроте, подобной полету орла.

Выходное чтиво: «Кисточка»

0
Ольга Безденежных

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинская поэтесса и прозаик Ольга Безденежных.

Выходное чтиво: «История одного поэта»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинский поэт и прозаик Николай Попов.

Поэт Игорь Волков был молод. Ему было двадцать лет. Он знал, что талантлив. Но на филологическом факультете, где он учился, студенты и преподаватели, прочитав его стихи, кивали понимающе головой, тянули губы в улыбке и спешно старались от него отойти. Не такой реакции он ожидал на свои произведения. Игорь писал о себе. О мире, где его никто не понимает. О своём великом предназначении. О том, как он уйдёт в мрачную дождливую ночь и вернётся через много лет с тёмными от переживаний и бессонных ночей глазами и покажет одно единственное стихотворение… И тогда… Тогда… Мир содрогнётся от истины. Мир поймёт его великое предназначение… Но его никто не слушал. Всё также кивали, улыбались и отходили. Даже в стенгазете не печатали. Девушки у него не было. Мама с папой жили в далёком провинциальном городе. Оттуда приходили небольшие деньги на жизнь и учёбу, а туда он посылал свои стихи. Мама умилялась.

Однажды Игорь решился показать свои произведения известному поэту. Его произведения часто печатались в местных газетах и журналах. Узнав, где находится редакция, он направился туда.

Бумаги, книги, папки лежали буквально повсюду. На столах, на стульях, на полу. Из-под этой кучи выглянул человек.

— Вы ко мне? — осмотрев Игоря внимательными глазами, спросил он.

— Да, — ответил Игорь, узнав поэта.

— По какому вопросу? — Поэт вышел из-за стола, и оказался невысоким старичком с лысоватой головой.

Игорь замялся.

— Вы — автор, — утвердительно сказал поэт и улыбнулся, показав крепкие белые зубы. — С таким видом приходят либо занять денег, либо показать свои произведения. Ну что ж, присаживайтесь, — старик слегка засуетился. — Правда, не знаю куда. Давайте освободим эти два стула. Ставьте прямо на пол.

Игорь аккуратно освободил стул и присел на краешек.

— Вот теперь порядок, — старик тоже устроился на стуле напротив Игоря. — Давайте свои произведения.

Игорь достал несколько листов с текстом и неуверенно протянул поэту. Тот спокойно взял листы, надел очки, и принялся читать. Сердце начинающего литератора металось по телу от кончиков пальцев ног до висков. Поэт читал. В лице ничего не менялось. Только иногда его глаза вновь возвращались к началу текста.

— Ну что ж, — старик быстро подсмотрел имя в конце стихотворения, — Игорь Волков… Вы работаете или учитесь?

— Филфак, второй курс.

— Это хорошо, — поэт чуть помедлил, вглядываясь в собеседника, — даже очень хорошо, что вы учитесь на филологическом факультете. Вам будет проще меня понять, и в дальнейшем проще развиваться в своём творчестве. В ваших произведениях выдержаны размер, ритм и рифма. Есть небольшие огрехи, но думаю, с формой стихосложения вы справитесь. У меня большие претензии по содержанию, — старик чуть помедлил, подбирая слова. — Вы пережили в жизни трагедию? Может неприязнь близких вам людей? Чувствуете отторжение окружающих?

— Нет, — Игорю было не по себе под изучающим взглядом старика.

— Значит, вы придумали мир, в котором вы — жертва, несущая миру истину, страдалец за высокие идеалы,- резюмировал поэт. — Послушайте, Игорь Волков, совет. Вы ведь за этим сюда пришли? Откройте своё сердце миру, который вас окружает. Ловите ощущения. К вам придёт и житейский мусор, и чужие страдания, но вы восполните этот негатив человеческой добротой, красотой людских поступков. Изучайте людей… Это очень интересно. Проживайте их жизни… Это порой больно, но для поэта необходимо. Загляните в суть вещей. В каждом предмете быта или природы таится вселенная. Гармоничная вселенная, — старик говорил ровно, без пафоса, давая собеседнику переварить информацию. — До истины никому не добраться, но приблизиться к ней можно. Через свои мироощущения. Вы же — зациклились на себе. А мир огромен. Я не смогу научить вас писать стихи. Это невозможно. В крайнем случае можно научится рифмовать слова. Но это не будет являться стихами. Побольше читайте и вникайте в смысл прочитанного. Учитесь у великих поэтов. Уходите от штампов. Ищите свой путь в поэзии. И когда поймёте, что больше не можете молчать — пишите. И приходите ко мне. Мы с вами поработаем. А пока работать не с чем.

Поэт встал, протягивая руку, давая понять, что разговор закончен. Игорь вяло ответил на рукопожатие и быстро вышел из кабинета.

Он обиделся. Хотелось крушить всё на своём пути по дороге к остановке маршрутки. Его стихи гениальны. Просто старик завидует молодости. Не хочет растить конкурентов. Сам уже исписался и топит других. И снова перед Игорем вставали картины: как он — бледный и трагичный — стоит перед залом, а именитые писатели аплодируют, стоя. А в первом ряду стоит мама, гордая и заплаканная…

Сам не заметил, как за этим вихрем чувств, сел в маршрутку. Медленная песня из радио немного успокоила Игоря. Песня оборвалась бойкой шутливой рекламой. Дальше последовало объявление о конкурсе на лучший рекламный слоган в стихах об этой радиостанции. Приз — путёвка за границу. И контактный телефон. Его Игорь записал. Может такая «писанина» нужна миру? А что? Можно прославиться на слоганах, а потом показать и великую литературу. В той же маршрутке Игорь написал четыре строчки:

К своей мечте летите вы

На крыльях радиоволны.

И интересно будет всем,

На частоте XX-FM.

Через полтора месяца Игорь Волков уже был в Египте.

Ну, где ещё и влюбиться поэту, как не на курорте. Здесь, среди крикливых англичанок, анорексичных немок, высокомерных полячек, неожиданно понимаешь правдивость мнения, что российские девушки самые красивые. Они даже не уродуют свои прекрасные тела татуировками. А если и сделают, то небольшую, и в интимном месте. Европейки же, кажется, соревнуются в безвкусии нательной живописи.

Итак, в северной Африке на берегу Красного моря Игорь влюбился. В первый же день. До ощущения физической боли. В русскую. Пытался писать ей стихи. Обрисовывал словом грациозность её движений, благородную постановку головы, идеальную пропорциональность тела. Но образ старого поэта, лысым чёртиком, вставал перед Волковым. Хихикал, издевался, и Игорь, перечитывая написанное, неожиданно понимал, что прямых описаний мало. Не хватает чувств. Тогда он выплёскивал на бумагу свои эмоции. И снова старый поэт вмешивался в процесс. Тыкал пальчиком в штампы и в возвышенный слог. И снова летели в мусор исписанные листы. Игорь страдал и от любви, и от творческой беспомощности. Наблюдал ненавязчиво за предметом своих чувств. Вот она выходит из бассейна в радуге солнечных бликов, гуляет по набережной в синем палантине, сдержанно улыбается шуткам престарелой пары из Англии. И держится со всеми вроде бы открыто, но на дистанции. На ужин выходит каждый раз в новом вечернем платье. Обслуга из мужчин арабов провожает её похотливыми взглядами, но вольностей не позволяет. Да и русские парни, натыкаясь на её насмешливый взгляд отправлялись искать себе подружек попроще. А Игорь решился. Иначе бы сожалел бы о своей нерешительности всю жизнь. После морской прогулки, в лучах заходящего солнца, они ожидали автобус до отеля.

— Здравствуйте, меня зовут Игорь, — представился он, чуть смущаясь.

— Меня Надежда, — ответила она, изучая собеседника сквозь тёмные очки.

— Как вам экскурсия?

— Не устаю восхищаться Красным морем. Под водой сказка. Кораллы, разноцветные рыбки, скат на глубине. Никогда не видела ничего красивее, — подержала она обыкновенный разговор туристов.

— Я тут первый раз, и тоже восхищён подводной красотой. Когда наскучило любоваться, гонялся за рыбками, стараясь к ним прикоснуться.

— В вас проснулся инстинкт охотника, — улыбнулась Надежда и сняла очки.

— Скорее рыбака, — тоже улыбнулся Волков.

Он впервые видел её так близко. Правильные черты лица, ровные зубы за слегка пухлыми губами, длинные тёмные волосы, карие насмешливые глаза, властный интригующий разлёт бровей и тонкий, слегка курносый нос. Всё это вместе производило впечатление роковой женщины, если бы не доброта и некая загадка, которая чувствовалась в каждом движении лица. Ещё Игорь заметил небольшие возрастные морщинки в уголках её глаз. И понял, что она гораздо старше его.

— Вы откуда? — спросил он, когда они сели в автобус.

— Из России, — улыбнулась она и назвала город в Архангельской области.

— Мы с вами соседи, — обрадовался Волков и тоже сказал название своего северного города. — И живём, кстати, в одном отеле. Я заметил вас в ресторане.

— Там так вкусно готовят, что приходиться следить за фигурой, — перевела разговор Надежда. — Но, честно говоря, местная еда слегка надоела. Хочется разнообразия. Или просто русского борща со сметаной.

— Недалеко от нашего отеля есть ресторан с русской кухней. Может, пропустим ужин в отеле и поедим там?

Надежда недоверчиво посмотрела на Волкова, но не увидела в его лице ничего опасного для себя.

— Можно, — согласилась она.

— Тогда я буду ждать вас в холе отеля, в семь часов вечера, — сердце Волкова ликовало.

— Договорились, — улыбнулась Надежда. — Постараюсь не опаздывать,- она весело рассмеялась, — но всё равно опоздаю.

Остаток пути до отеля проехали, беззаботно переговариваясь.

Как же всё оказалось просто. Подойти и представиться. Игорь был счастлив. Надежда уже не казалось такой неприступной. Она оказалась понятной и открытой. В ожидании встречи, Волков тщательно побрился, сходил за утюгом, погладил рубашку и одел единственные джинсы. С сомнением пересчитал деньги. Последние пятьдесят долларов вызывали уныние. Игорь пожалел, что позвал Надежду в ресторан. Кто знает, какие там цены? Не хватит… И выйдет конфуз. Надо было позвать прогуляться по набережной. Но что сделано, того не отменишь. «Русский авось» никто не отменял. В нетерпении он мерил шагами пространство номера.

Надежда опоздала на десять минут. И была настолько красива и элегантна, что Волков снова оробел. Пушистые ресницы придавали загадку. Синее длинное платье со скромным декольте подчёркивало утончённую грацию фигуры. Туфли на высоком каблуке делали походку поистине королевской. Изящные кольца и серьги блестели дорогими камнями. Товарный знак на сумочке не оставлял сомнений в стоимости. А нитка жемчуга на шее сочеталась с белоснежными ровными зубами. На плечах накидка в цвет платья. Волков представил себя на фоне возлюбленной: дешёвая рубашка и такие же грошовые джинсы, вставленные в старые кроссовки. Это было унизительно для его чувствительного самолюбия.

Они вышли на крыльцо отеля.

— Прогуляемся? — с надеждой спросил Игорь.

— На таких каблуках я далеко не уйду, — голос Надежды звучал высокомерно и чуть капризно.

Сдержав вздох Волков подозвал такси. Минус четыре доллара. В машине молчали. Игорь переживал их разное социальное положение, а Надежда отвлечённо смотрела в окно. Возле ресторана он открыл ей дверь и подал руку. Так как с моря дул прохладный ветерок, они выбрали столик внутри ресторана. Надежда, оценив платежеспособность своего спутника, выбрала недорогие блюда русской кухни и дешёвую бутылку вина. Волков заметил это, и ему снова стало неловко за свою нищету. В ожидании заказа снова молчали. Чтоб как-то занять себя Надежда достала зеркальце на ручке и посмотрелась в него. Окантовка зеркала была из плохой пластмассы, потрескавшейся на краях.

— Интересное у вас зеркало, — сказал Игорь. — Оно как-то сильно отличается от всех ваших вещей. У него видимо интересная история.

— Да у него есть история,- небрежно ответила Надежда, убирая зеркало в сумочку. — Его мне передала мама, а ей её мама. Так что, это своего рода семейная реликвия.

Разговор не получался. Надежда была уже не такой, как на пирсе и в автобусе. Губы изгибались в высокомерной усмешке. Глаза смотрели равнодушно, она тоже уже пожалела, что согласилась на это свидание

— Вы чем занимаетесь, Игорь? — спросила она, чтоб хоть что-то говорить.

— Я поэт, — неожиданно для самого себя, с вызовом, выпалил Волков.

— Поэт? — рассмеялась Надежда. — Не слишком ли это громко сказано?

— Я настоящий поэт, — с обидой произнёс Игорь. — Учусь на филфаке и пишу стихи.

— Извините, Игорь, не хотела вас обидеть. Может быть, вы пишете замечательные стихи, — снисходительное недоверие отразилось на её лице. — Но, думаю, много студентов пишут стихи в молодости, даже я пыталась. К сожалению, или к счастью, потом это увлечение проходит, съедается бытом, и громкое звание «Поэт» остаётся лишь ностальгическим воспоминанием.

— Я настоящий поэт, — упрямо сказал Волков. — И никогда не брошу писать стихи!

— Я вам верю, верю, — поспешно подтвердила Надежда, хотя её глаза говорили об обратном. — Однако, нам что-то долго не несут заказ. Я вас покину ненадолго. Не скучайте, Игорь.

Она вышла из-за столика. Игорь даже не встал её проводить. Так и сидел, униженный и обиженный. Потом оторвал глаза от стола, встряхнул волосами, посмотрел вокруг, и неожиданно окружающий мир открылся ему. Он увидел его совсем в другом свете. Льстивые улыбки официантов и чопорная, наигранная вальяжность посетителей. Он смотрел на них и проживал их жизни. Увидел свет рыбацкой лодки в море… И представил нелёгкий труд рыбака. Кудрявый мальчик у стойки бара скользнул по нему тёмными глазами… И Игорь, словно пророк, предсказал его судьбу. Это было необычно. Видимо так и приходит вдохновение. Незначительное преломляясь во внутреннем мироощущении становится важным и гармоничным. Игорь подумал о Надежде и попросил у официанта, накрывающего соседний стол, ручку и бумагу.

— О! Нам наконец принесли заказ, — наигранно весело сказала Надежда, возвращаясь за стол. — Ну что, господин поэт, постараемся выжать максимум интересного из сегодняшнего вечера. Мне сказали, что чуть позже, будет живая музыка. Надеюсь, чувство ритма, свойственное каждому поэту, поможет вам составить мне компанию в танцах.

— Я написал стихотворение про вас, — сказал Игорь, всё ещё находясь в состоянии вдохновения.

— Вы опять за своё, — мило улыбнулась Надежда. — Быстро. Не ожидала, что стихи пишутся так быстро. Ну что ж, видимо мне придётся ознакомиться с вашим творением, — она протянула руку за листом.

— Я сам прочитаю, — остановил её Волков, — оно хоть и от женского лица, но у меня лучше получится.

— Дерзайте, — картинно выпрямилась она и жеманно поджала губы. — Прекрасная дама, шёпот волны, свет мерцает в бокале, звёзды прячутся в свете фонарей. С вами я тоже становлюсь поэтом.

Игорь посмотрел на неё по-доброму, но твёрдо. Надежда перестала кривляться, и он начал читать:

Я девчонкой малою, всё в больницу бегала.
Умирала мама, подарила зеркало.
Доченька-красавица, слушай, не вертись:
В серебре у зеркала есть вторая жизнь.
Бабушка смотрелась, мне передала.
Пробежала в зеркале молодость-весна.
Будет туго, доченька, ты туда смотри-
Мы поможем с бабушкой на твоём пути…
И давно я выросла, стала статной дамою,
Но храню я зеркало, дареное мамою.
Плохо, или грустная побежит слеза —
Помогают мудростью мамины глаза,
И волшебной силою наполняюсь я.
На бабушку похожая дочь растёт моя,
Мы смеёмся весело, иль до слёз грустим.
Ей оставлю зеркало, с образом моим.

Во время чтения стихотворения, выражение лица Надежды сначала сменилось с насмешливого на грустное, потом взгляд растворился в воспоминаниях, а под конец в глазах стояли слёзы. Чтобы не проронить их, она неторопливо встала и вышла. Игорь сидел, сам не понимая, что натворил. Он ожидал какую-то реакцию, но такое выражение горя отразилось во взгляде его возлюбленной. Ему захотелось догнать её, прижать к своему плечу и успокаивать, как маленькую девочку. Прочувствовав во время сочинения стихотворения её боль, он пережил то, что пережила она. Руки Игоря дрожали. Картины прошлого, настоящего и будущего вставали перед мысленным взором поэта. Ему было плохо.

Надежда вернулась нескоро. Её глаза, без туши, казались беззащитными. Вся благородно-утончённая спесь слетела с неё, и перед Игорем сидела простая и усталая девушка.

— Это было больно, — сказала она, пригубив вино из бокала, — и жестоко. Как ты узнал?

— Ты сама рассказала про зеркало, — тоже перешёл на «ты» Игорь, — а остальное я увидел.

— Ты настоящий поэт, если умеешь так видеть, — с чувством произнесла Надежда. — Моя мама умерла, когда мне было девять лет. В нашей семье женщины всегда умирали рано. И бабушка и прабабушка. Я действительно иногда вижу в отражении зеркал их черты. Мы из рода дворян. Бабушка, дед и моя мама были сосланы на север. Дед умер, бабушка снова вышла замуж, и наша гордая фамилия пропала в бумагах. Поэтому во времена расстрелов семья осталась цела. Вскоре бабушка тоже умерла. Ей было тридцать пять лет. Моя дочь Александра действительно похожа на неё.

— Она осталась дома?

— Уехала с гастролями в Прагу. Она у меня танцует. Хорошо танцует, — с гордостью подчеркнула Надежда. — У меня появилось свободное время и я решила отдохнуть.

— А муж?

— Мужа нет, — горько произнесла Надя, — и в этом тоже моя вина. Я его очень любила. Но я боюсь умереть… Из-за ранней смерти женщин в нашей семье. Это моя фобия. Проверяюсь в больнице по три раза в год. Бегу туда по малейшему подозрению. Врачей извела, мужа издёргала. А четыре года назад в груди сильно кольнуло… Я подумала, что умираю, и устроила так, что муж сам меня бросил. Не хотела, чтоб он мучился со мной. В итоге болезни нет, и мужа тоже. Он у меня завидный жених. Сейчас встречается с девушкой. Дело идёт к свадьбе.

— А я оказался здесь из-за своего поэтического таланта, — перевёл разговор с грустной темы Игорь, — написал рекламный слоган для радио и выиграл конкурс.

— Ты действительно очень талантлив, — Надя доверчиво взяла руку поэта в свою, — прочитай мне свои стихи. Только не такие грустные.

— Я не запоминаю стихи наизусть, — соврал Игорь, — лучше пойдём танцевать.

Звучала медленная композиция. Старый араб красиво пел на английском языке, аккомпанируя себе на рояле. Надя прижалась к Игорю и положила голову ему на плечо. Ей было легко. Не надо было притворятся. Она танцевала с поэтом. С человеком, который её понимает, как никто другой. Снова хотелось плакать. И захотелось его поцеловать. Прижаться к нему, растворится в его объятиях, и ни о чём не думать. Игорь почувствовал это желание. Слегка отстранился и, поймав её доверчивый взгляд, поцеловал. Это было недолго. Последняя преграда полного единения сердец и тел была разрушена поцелуем. И Игорь внутренним взглядом увидел свою жизнь. Понял, что всегда будет любить только её. Может не именно её, но в каждой женщине он будет искать то, что любит в ней. Музыка закончилась. Они вышли к морю. В его лёгком колыхании он чувствовал ритм, а она гармонию.

Старый поэт читал стихи Волкова. Это было долго. Их было немного, но он перечитывал их по два, три раза. Иногда он смотрел в сторону, обдумывая образ, и на его лице отражались переживания. В его руке была ручка, но он так и не воспользовался ей.

— Это хорошие стихи, — сказал он, откидываясь в кресле, — даже чересчур хорошие. Вы их сами написали?

Игорь промолчал.

— Вы меня извините, молодой человек, за подозрение, но за короткое время у вас слишком большой прогресс.

— Я научился видеть, — спокойно ответил Игорь.

— Видеть? — старый поэт внимательно вглядывался в Волкова. — Я, кажется, вас понял. Остальное, пойму в общении, — он протянул руку для рукопожатия. — Мы будем с вами работать. Со временем вы станете настоящим поэтом.

Выходное чтиво: «Мой Коми край»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинский поэт Александр Кёльн. Там, где ирбис застыл до прыжка за миг,
Где покрыла хвоя хрустящий снег,
Там, где удит рыбу чудак-старик,
А земля промерзла на сотню лет,
Где полярный свет озаряет высь,
В середине холодных и темных зим,
А в лесу не люд, а олень и рысь,
Только там ощущаешь себя родным.
Красота полярного долгого дня,
Да скрипучей тундры искрящий вид,
Согревают в памяти у меня,
Как костер, который в тайге горит.
Пусть здесь сложно родиться, и сложно жить.
Пусть ничуть не похож он на жаркий рай,
Все равно я буду его любить,
Мой далекий, родимый,
Мой Коми край.

Выходное чтиво: «Филипп»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» произведение ухтинского автора Сергея Рулёва. Приятного, вам, чтения.

Филипп пришел с работы поддатый. Повод был. Праздник. И ведь не один, а целых десять дней отдыха подарило государство. Всем нормальным людям, которые теперь дома сидят, телевизор смотрят. А вот Филипп свой пост бросить не может. Всё-таки котельная одна на весь посёлок.

Ввалившись в дом в облаке морозного пара, скинул на входе сапоги и ватник и протопал в комнату. Завалившись на диван, заорал жене как обычно:

— Жрать давай!

Та вышла из смежной комнаты и привычно пробурчала:

— Стол поставь сперва.

— Это я сейчас, — Филипп сел, собрал равновесие в кулак, оторвался от дивана и, петляя в двух шагах, добрался до стола, что стоял у окна и придвигался на середину комнаты к дивану только для трапезы. Вцепившись в него двумя руками, он со стоном обиженных досок пола дотащил стол до парадного места и снова плюхнулся на диван.

— Готово! – крикнул он в кухню.

Жена накрыла стол. Отварная картошечка в котелке, котлеты на сковородке, капустка квашеная в миске – всё своё, всё лучшее.

Филипп стал вкушать разносолы медленно и размеренно, как и положено уставшему добытчику.

И тут он заметил на кухне некое движение. Сквозь расплывчатый туман, узрел он, как медленно откинулась крышка подпола, и вылезла оттуда смутная фигура. Замерев по пояс над полом ненадолго, видимо оглядываясь, этот кто-то вылез окончательно и тенью шмыгнул к выходу. Застыв с вилкой у рта, Филипп напрягся.

— Жена, кто это? – пока ещё только удивлённо спросил он.

— Где? – донеслось в ответ из соседней комнаты.

— Кто это сейчас из подпола вылез? – Филипп старательно укладывал слова в предложение.

На пороге зала появилась жена.

— Из какого подпола?

Взгляд Филиппа сфокусировался и стал настороженным.

— Из нашего.

Жена мельком глянула в сторону кухни.

— Так. Давай-ка закругляться. Спать ложись уже. А то всякая ерунда мерещится.

— Ерунда?

Филипп встал. Тяжёлое подозрение закралось в его душу.

– А сейчас посмотрим.

Пошатываясь, не иначе как от усталости, прошёл Филипп на кухню. Крышка подпола была закрыта. Обошёл он её и тут увидел чёрные следы.

— А это что?

— Так это ж твои, — возмутилась жена. – Натащишь с работы этой грязищи… — Судя по интонациям супруга начала закипать не на шутку.

Однако Филиппа эти интонации сейчас не трогали. Гнев, разгоравшийся в его груди, был посильнее.

— Мои?! Так это я сам оттуда, что ли вылез?!

— Да пригрезилось тебе с пьяных глаз, — перешла к обороне женщина, чуя, что дело пахнет керосином.

— Пригрезилось?!

Филипп склонил шею, словно бык, изготовившийся к атаке и заревел:

— Убью!!!

Керосин вспыхнул.

— Ты чего, Филипп?! – оторопело запричитала супруга. – Окстись!

— Убью, сказал!

Филипп медленно двинулся на неё. Не дожидаясь, пока он приблизится на расстояние неминуемого удара, женщина взвизгнула и проворно прошмыгнула в ещё свободное пространство между мужем и проходом на кухню. Почувствовав себя в относительной безопасности, она, уже зло, выкрикнула:

— Алкаш! Житья от тебя нету!

Филипп развернулся на месте и ринулся к жене. Но дверь захлопнулась прямо перед его носом. Рыкнув, аки лев, он стал с силой дергать на себя ручку, забыв о том, что дверь открывается наружу. Опомнившись, толкнул, выскочил в сени. В окно увидел бегущую к калитке фигуру.

— Тварь! – закричал вслед. Вернулся на кухню, натянул сапоги, взял стоящий в углу возле умывальника топор и, преисполненный решимости, ринулся по следам благоверной.

Однако во дворе понял, что её уже и след простыл.

Тогда кинулся Филипп за супругой по деревне. Сперва в одну сторону, потом в другую. Да только, где теперь её сыщешь? Хоть и баба, а не дура, давно уже у какой-нибудь подруги затаилась. Плюнул в сердцах Филипп да поплёлся обратно к дому. Всё равно ведь никуда она от него не денется. Не сегодня – завтра сама придёт. Брёл он, вынашивая и взращивая в душе планы мести ужасной для коварной обманщицы. Однако быстро эти мысли выветрил из его головы крепкий морозец – выскочив из дома, забыл Филипп свой ватник напялить. Только понял он, что на самом деле весьма озяб, а до своего дома ещё топать и топать, упёрся его взгляд в дом кума, в котором гостеприимно светились почти все окна. Недолго думая, свернул на огонёк.

Кум со своим соседом Петром сидели на кухне. Ужинали. Появление Филиппа было встречено радостно.

— Надо же! Вот те раз! Давай присаживайся! – воскликнул кум и тут же зачем-то крикнул жене, которая суетилась тут же – на кухне:

— Нинка! А ты нам на стол что-нибудь поставь! Видишь, Филипп пришел.

Вместо ответа та обратилась к гостю:

— А ты чего с топором-то? Мой с Петром уже всё порубили. Теперь вознаграждение клянчат. Вроде как уработались.

— Кого порубили? – не понял Филипп.

— Помнишь, я бычка забивал? – ответил кум. – Так вот дети завтра с города приезжают, моя и давай теребить меня – наруби кусков, мол, детям мясца вроде как домашнего. Ну, мы с Петром и нарубили, — он кивнул в сторону холодной кухни, — а Нинка жмется теперь с угощением.

— Ааааа, — протянул Филипп, плюхаясь на табурет.

— Да кто жмёт? – Возмутилась Нина. – Тебе зажмёшь. Как же. На, только не плачься на людях, — при этом она, словно фокусник, извлекла из ниоткуда бутылку и поставила на стол.

— Вот это другое дело! – расцвёл кум.

— А ты и правда – чего с топором? – спросил он после того, как было оперативно открыто, разлито и выпито.

— Да это… — Филипп угрюмо уставился в стол. – Люська моя хахаля привела.

— И что? – вопросил кум, разливая по новой.

— Ну а я застукал, – сказав это, Филипп, не обращая внимания на других, взял стопку, опрокинул содержимое в себя и мрачно усмехнулся. – Жаль не догнал – убил бы.

— Как это – застукал? – вмешалась в суровый мужской разговор Нина. – Прямо вот так и застукал? И с кем же это?

— Да откуда ж мне знать – с кем? – пожал плечами Филипп и, сжав кулаки, коротко поведал о недавних событиях, с ним происшедших.

— Из подпола, говоришь? – спросил кум, разливая. – Да уж.

— А может тебе и впрямь привиделось? – спросила Нина. – Мало ли что с пьяного глаза померещится?

— Молчи, дура, — осадил её муж. — Все вы бабы заодно.

Сосед Пётр, похрустывая капусткой, согласно закивал.

— Я вот тебе как дам сейчас сковородником по черепушке, — возмутилась Нина. – Чтоб ерунды не молол.

Кум только отмахнулся и обратился к Филиппу:

— А что, если бы догнал – и впрямь вот так и зарубил бы?

— Угу, — угрюмо ответствовал тот.

— Да ты что ж говоришь то такое? Вы ж с ней двадцать с лишком лет прожили! Детишек нажили! – всплеснула руками Нина.

— И что же, я терпеть должен, пока она у меня за спиной хвостом крутит? Срам этот терпеть? – Филипп в сердцах грохнул кулаком по столу.

Пётр поправил подпрыгнувшую тарелку с огурцами и согласно закивал. А кум, поставив упавшие стопки, коротко изрёк:

— Одобряю.

И тут же получил подзатыльник от супруги.

— Я тебе сейчас – как дам! Одобряет он.

— Да ты… да я… — завёлся было кум, но Филипп положил руку ему на плечо.

— Не надо, Коля. Нина у тебя хорошая. Не то, что моя. Изменщица. Налей.

— Хорошая, — охотно согласился кум. — Хоть и дура.

И тут же отхватил тычок в спину.

— Филипп, а может и вправду показалось тебе, — попыталась вернуть разговор в прежнее русло Нина. – Сам подумай — чего полюбовнику в подполе делать-то?

— Я же говорю – без мозгов, — не унимался кум. – Да прятала она его там.

— Ну и для чего ж его ей там прятать, коли не ждали его? – Нина кивнула на Филиппа. – А если ждали – чего раньше не ушёл? Да и дверь то никто ж не запирал.

Кум хмыкнул, а вот Филипп на мгновение проникся аргументами. Призадумался. И отмёл в сторону.

— А следы? Следы чёрные вокруг?

Вот тут Нина неожиданно засмеялась.

— Да ты сапоги-то, где скидывал? В кухне уже небось? Ты вон сейчас-то на них посмотри.

Сапоги скромно стояли в углу, прибранные хозяйкой, но въевшаяся угольная пыль котельной выдавала их с головой.

— Так чего же это? Выходит, зря ты на свою Люську надумал? – изумился кум. – Выходит, и правда, с пьяных глаз чуть грех на душу не взял!

Филипп растеряно переваривал вновь открывшиеся обстоятельства по делу. Наконец выдавил:

— Ну как же. Я ж видел его, когда он вылезал!

— А может, это чёрт был? – подал голос, молчавший до этого как рыба, Пётр.

— Какой-такой чёрт? – удивился кум, пока Филипп размышлял.

— Так это… Сочельник сегодня. Нечисть всякая. Может его чёрт в искушение вводил? Испытывал.

— Да бабкины сказки всё это, — отмахнулся кум. – Ты ещё нам тут про лешего с русалками сказку расскажи.

— Могу и рассказать. Но не буду. А то, что в сочельник всякая нечисть вылазит – это факт. О чём не зря наши предки говорили. Или ты деда своего, к примеру, за «дурнее паровоза» держишь? Или бабку свою?

— Не. Ну… — последний аргумент кума явно смутил.

— То-то же, — изрёк Пётр, накалывая на вилку маринованный грибочек. – Чёрт его, — он кивнул на Филиппа, — искушал. А он – того. Чуть убийство на себя не взял.

За окном внезапно завыла собака.

— Вы мне тут мозги не пудрите! – снова грохнул кулаком по столу Филипп. – Хоть чёрт, хоть кто, но из погреба вылезал, и с Люськой моей был, пока я на работе батрачил.

Помолчал, и уже тихо, но убеждённо произнёс:

— Придёт домой – убью.

Видя такое состояние Филиппа, Нина решила действовать. Она знала, что тот, если наберётся до нужной кондиции – дальше дивана не уйдёт. А вот предупредить Люду, жену его, о помешательстве мужа – обязательно надо. Пусть пока пересидит где-нибудь. Поэтому достала из схрона ещё одну бутылку, поставила на стол и проворковала:

— Ну ладно, вы тут посидите ещё, а мне надо до Мироновых сбегать.

Мужики не заподозрили подвоха, а она тем временем, накинула фуфайку, валенки, ещё раз бросила взгляд на стол – а хватит ли до той кондиции одной бутылки? Решила, что хватит и выскочила в сени. Выключив «не нужно» горящий свет, скрипнула дверью и быстрым шагом, благо морозец подгонял, направилась искать супругу Филиппа.

А мужики продолжили разговор. Только теперь Филипп угрюмо молчал, а вот Пётр – напротив, от молчанки раскодировался. Правда, надо отдать ему должное, говорил он неспешно, не частил.

— А ещё дед мой сказывал, что нежить и души неприкаянные в этот день не просто бродят, а жмутся к человеческому жилью. Да не абы к какому, а к тому, где спокойствие и согласие. То ли завидно им, то ли что злое замышляют – никто не знает. Одно известно – нужно остерегаться.

Слова падали весомо, как прописные истины из уст учителя на головы малолетних школяров. Только никто не обижался. Филипп был погружён в свои тяжёлые думы, а кум его был рад, что вечер проходит нескучно. Пётр в очередной раз сделал паузу и кум понял, что пора бы и добавить. Пока он разливал, в сенях раздался скрип половиц.

— Нин, ты? Чего так быстро? – крикнул кум.

Не дождавшись ответа, поднял стопку.

— Ну, давайте что ли.

В сенях снова раздался скрип половиц.

Рука со стопкой замерла возле рта кума.

— Нин?

Несколько мгновений тишины. И снова скрип половиц.

Кум быстро опорожнил стопку и встал из-за стола. Открыл дверь. Несмотря на темь в сенях, сразу стало понятно, что там никого нет. Кум пожал плечами, закрыл дверь и вернулся за стол.

— А сегодня морозит. Холодно ей.

— Кому ей? – не понял кум.

— Нежити, — рассудительно ответил Пётр.

— Да какая там нежить! Хватит нас россказнями бабкиными пугать, – усмехнулся кум.

Где-то на улице протяжно завыла собака. Другая псина, чуть дальше, подхватила. В печи с треском лопнуло полено.

— Да и откуда у нас взяться-то душам неприкаянным? – уже неуверенно и почему-то шепотом спросил кум.

Петра таким вопросом было не смутить.

— Ну как же. Семён вот осенью утоп.

Кум вздохнул.

— Да уж. Говорил ведь ему – не ходи один с самоловом. Так нет же. Стерляди, говорит, нет, так хоть налимчиком разживусь. Вот и разжился.

Жалко было Семёна, толковый был плотник. Да только браконьерская снасть ошибок не прощает. Не каждый год, но уходили навсегда под воду мужики, кто в одиночку пытал судьбу такой рыбалкой. Острые, как бритвы, крюки так и норовят зацепиться за одежду. А уж если произошло такое, когда лодку тащит течением, а сотня метров снасти уже лежит на дне, и помочь некому – всё, пиши пропало. Только всплеск воды и пустая лодка вниз по реке.

— Помянем, — молвил Пётр.

Подняли молча. И в тишине снова услышали скрип половиц из сеней. Характерный скрип от шагов.

В этот раз кум поставил полную стопку на стол и медленно поднялся с табурета. Филипп и Пётр взглядом проводили его до двери. Открыл. Никого. И тихо.

Кум осторожно прикрыл дверь и на цыпочках вернулся к столу. Стало слышно, как гудит в печной трубе. Молча выпили. Но чувствовалось, что без удовольствия пошла эта водочка.

— Так что, Филипп, может и впрямь какого чёрта ты видел, — начал Пётр и тут же прервался – в сенях скрипнуло.

Кум сделал вид, что прилип к табурету. А заодно, чтобы уж совсем стало понятно, глядя на Петра, молча повёл головой от него к двери – теперь, мол, ты иди.

Тот поднялся, и, проделав всё то же, что и кум, убедился – в сенях никого.

Филипп, под давлением таких обстоятельств позабывший на время об изменщице-супруге, пробурчал:

— Наливай.

Кум схватился за бутылку, как за соломину. Надо было срочно подбодрить мозг выветривающимся на глазах хмелем. Филиппу было немного легче – начал он раньше и запас в его мозгах был гуще.

— Садись, — не ожидая возражений сказал Петру. – Давай, вещай дальше.

Тот сел, но нарушать тишину не торопился. Было слышно, как за окном скорбно потрескивали заиндевелые ветви черёмухи. В сенях заскрипели половицы.

Филипп поднял стопку. Выпив, взялся за вилку, но она так громко дзинькнула о тарелку, что невольно положил её обратно на стол. Жевать картошку, не то что хрустеть капустой или огурцом, как-то совсем расхотелось.

А половицы осторожно, но уверенно – одна за другой – издавали скрип.

— Ну всё, — прошептал Филипп и тут же, ястребом взмыв с табурета, в два шага долетел до двери, левой рукой толкая ее, а правой хватая оставленный у входа топор.

Решительно распахнул дверь, выкинув вбок левую руку, рубанул по выключателю и замер. Из-за его спины осторожно выглядывали кум с соседом.

— Дымок! – выдохнул сосед.

И правда, сверкая чёрными глазищами, на Филиппа уставился палевого окраса здоровенный соседский котяра, застывший на полпути к столу с телячьей ногой.

— Зашибу гада! – грозно сказал Филипп и неуверенно икнул.

Кот решил не испытывать судьбу. Всё так же, не мигая, глазея на Филиппа, пятясь бочком, двинул к лестнице на чердак. Половицы характерно заскрипели.

Филипп опустил на пол топор и расхохотался.

— Домой пойду, – сказал обалдевшим мужикам и стал натягивать сапоги. – Надо ещё жену найти – повиниться.

Безобидный он всё-таки был на самом деле.

(с) Сергей Рулёв

Выходное чтиво: «Орден Красной звезды»

0
Николай Попов

Сегодня в рубрике Выходное чтиво Николай Попов с потрясающим стихотворением, которое он посвятил Игорю Царёву, ветерану афганской войны, с благодарностью за сюжет.

Выходное чтиво: «У тебя я тоже лучший из мужчин!»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинский поэт Евгений Чекунов. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

Многим кажется, а мне особенно:
Здесь тебе, серьезно, каждый рад,
Где единственно для всех особенной
Прежде не было, так люди говорят.

И еще, что ты строга уверенно:
С вахты ждет жених тебя домой…
Но в широтах этих, крайне северных,
Просто всякое случается порой.

Как шаман пурга по тундре мается,
Да трещит не шуточный мороз,
Буровая день и ночь старается:
Работягам в смену – не до папирос!

Переменный ток уносит линия,
Дизель генераторный ревет,
Провода подколотые инеем
Перекинул через небо самолет.

Пред чертой торосов моря Карского,
Семьдесят отважных мужиков,
За Российский рупь, да литр баварского
Мезозой качают из земных мозгов.

А свои – не то чтоб отморожены,
Белое безмолвие не в счет,
Ровно звезды на небо положены,
Значит нынче точно, крупно повезет.

Я шагаю, чтоб без промедления:
Мне с ночной – позавтракать и спать.
Но на кухне – чудное мгновение
Спрашивает, что и сколько подавать.

Борщ, грибной, солянку или с клецками?
Ладная фигурка со спины,
Ох уж эти взгляды наши плотские,
Я б их запретил на уровне вины!

Издевается судьба наверное –
Ей бы в город или на юга,
А она по северам уверенно,
Где короче бродня нету сапога!

Очередь немеет без сомнения,
С водкою случился бы запой,
Что еще сказать о градусе плавления –
Мой язык под нёбом, точно стал не мой!

Знаками ей – супа половиночку,
И еще – как вам живется здесь?
А она мне в профиль, через спиночку
Говорит: идите-ка вы лучше есть!

Я такой: раз женщина понравилась,
Значит надо толк, чтоб в этом был,
Ну а нет – так нет, такое правило –
Зарывайся в ил зеленый крокодил.

За вторым опять иду к окошечку,
У плиты мужик стоит спиной,
Спрашивает: рис или картошечку?
Аппетит пропал, спасибо, дорогой.

В общем, целый месяц к ней подкатывал,
Выяснилось, что не я один!
А она – мол, я давно сосватана,
Дома самый лучший в мире из мужчин!

Рано или поздно – все кончается,
Даже вахты бесконечный плен,
«Дембель» неизбежно приближается –
Завтра до родных отчаливаем стен…

Больше суток ждем свою вахтовочку,
Проедаю сменщика талон,
И на третие беру перловочку,
Не дает зараза номер в телефон!

Через месяц будет все по-старому –
У такой мужик всегда один…
Ты меня моя подруга не подкалывай,
У тебя я тоже лучший из мужчин!

(с) Евгений Чекунов

Выходное чтиво: «Как пахнет сирень»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинский автор Ольга Безденежных. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

С таким удовольствием я еще ни разу не смотрелась в зеркало. Загар, блестящие волосы, и одежда как хорошо сидит. Маникюр красный, переливается разноцветными искорками. Лицо похудело, себя не узнаю. Только это не зеркало. Передо мной нет ничего, но я вижу свое отражение.

И тут я вспомнила, что умерла.

Какое сегодня число? Утыкаюсь взглядом в стену, там – календарь. 21 июня. Значит, сорок дней уже прошли. Открываю сумочку, в ней ничего нет. А что, собственно, я там хотела найти? Ну, хотя бы платочек. Открываю снова – платочек. Класс! А если зеркальце? Открываю – зеркальце. Ого! Да тут можно жить! Или не жить? Как я тут? Кто я тут? Где все, в конце концов? Не одна же я умерла. Я прекрасно помню, что в том автобусе нас было человек пятнадцать. Неужели все остались живы? И тут же – впереди лавочки, на них все те, из автобуса. Я как-то сразу понимаю, что каждый индивидуален, видимо, каким хотел быть при жизни, таким тут и стал. Вон, девушка с толстыми губами, в туфлях на высоченных платформах, я помню ее, она сидела как раз напротив меня. Такая… в джинсиках, с рюкзачком, слой пудры на прыщавом личике. Сейчас кожа девицы сияла, ресницы поражали пышностью и длиной. Она посмотрела в мою сторону и улыбнулась. Ослепительная улыбка! А что у меня с зубами? Я обернулась к зеркалу, которого нет, отметила безупречный оскал и удовлетворенно хмыкнула. Все мечты, что ли, сбылись? Я пробежала взглядом по лицам давних попутчиков, и направилась в их сторону. Осмотрелась, рядом – свободная скамейка. Присела, сумочку – на колени. Жду. Кого? Ну, все же кого-то ждут. Или чего-то. Понимаю, что мы, словно в распределителе, готовимся к вылету. И тут же слышу, что нас приглашают на посадку. Все поднимаются, идут к стойке. Красавица стюардесса проверяет билеты. У меня в кармашке сумки находится билет, который я протягиваю и с удивлением обнаруживаю, что маникюр у меня уже матовый, без блёсток. То есть такой, какой я всегда делала при жизни, перед отпуском. В самолете я оказываюсь рядом с дамочкой, которая сообщает, что только и ждёт, когда взлетим, чтобы заснуть. Как только самолет поднимается повыше, она тут же засыпает. Мечта! Никто не мешает, я достаю плеер из сумочки, вставляю в уши пуговки наушников и включаю запись саксофона. Несут прессу. Хочется журнал мод. Принесли «Модные тенденции». Просто невероятно! Неужели так будет всегда? Интересно, как там на Земле? Опускаю экран телевизора на спинке впереди стоящего кресла, нажимаю красную кнопку. Вижу маму, она молится, вижу тетку, она печет блины, на диване валяется куча мятого белья, сверху – кот, вокруг пылища и настоящий свинарник. Но тетка этого, как обычно, не замечает. Знай себе кашеварит. Дверь на балкон открыта, на перилах балкона сидит голубь. Смотрит вдаль. Может это моя душа? Голубь, словно услышав мои мысли, посмотрел с экрана прямо мне в глаза и чуть заметно кивнул. Неинтересно на Земле, никаких изменений, не тянет даже туда. И смотреть не хочется. Тут интереснее. Если бы мама знала, что здесь так комфортно, она бы порадовалась за меня. Как бы выяснить, можно ли подать ей какой-нибудь знак? Наверное, нельзя, мне ведь никто никогда знаков не подавал – ни папа, ни бабушки и дедушки. Моя задушевная подружка Маринка, которая утонула пять лет назад, даже не приснилась ни разу. Вот бы встретить ее тут. Незаметно пролетает время, да и есть ли оно здесь? Сколько мы летели? У девицы с губищами уже новый наряд: чулки в сеточку и розовая шляпа. Просто уродица!

У трапа самолета стоит белый кабриолет, из которого меня зовут. Ой, да это же Маринка! Как она похудела и как похорошела! Я подбегаю к ней, мы обнимается, я достаю из сумки для нее сувенир. Это брелок. Она мечтала побывать на озере Байкал, но не довелось. И вот я дарю ей кусочек пластика с видом озера и золотистой надписью «Байкал». Маринка смеется, показывая ровные белые зубы. Вообще, зубы тут у всех обалденные. Видимо, мечта о таких зубах была на земле у каждого. Я прыгаю в кабриолет, и мы трогаемся. Маринка в шелковом платке, концы которого развеваются на ветру. Мы орем песни юности, а я еще и размахиваю сумочкой над головой. Вскоре Маринка сворачивает к шлагбауму, который перед нами услужливо поднимается и пропускает кабриолет в тенистый парк. Немного, совсем немного, прошуршали по гравию и остановились. Подбежал мальчик в ливрее, вытащил два наших чемодана и поставил на каталку. Откуда у нас эти чемоданы? Или это оба мои? Что я везу в них? Потом придумаю. Мы садимся на скамейку, и продолжаем хохотать. На душе легко и спокойно. На какой такой душе? Она ведь уже отлетела, я теперь сама по себе. Или нет? У кого бы спросить?

Маринка хитро прищуривается:

– Раз в дирт ты можешь встречаться с тем, кто отвечает на вопросы.

– Раз в чего? – не понимаю я.

– В дирт!

– Это типа измерения? Единица времени?

– Нууууу, – тянет подруга, – Ты сильно умная стала! Я не знаю таких слов. Вон календарь, посмотри.

За скамейкой на стене плакат с таблицей, чем-то напоминающей календарь. Всмотревшись в него, я понимаю, что «дирт» – это 21 день. Почему тут другое измерение? И как тут меряют года?

Вообще многое не понимаю. Вокруг только плотный воздух, а захочешь что-то увидеть – видишь. Откуда что берется?

Мы поднимаемся со скамейки и бредем в отель. На 45 этаж лифт доставляет моментально. Я танцую в номере, в центре которого на столе стоит огромная ваза с букетом сирени, на полу и тумбочках еще цветы. Кружусь, попутно нюхаю цветы в вазах. Ой, цветы пластмассовые. Что это?! Почему цветы не настоящие? И тут же сама себя спрашиваю: «А настоящие? Какие они?» И не могу вспомнить. Но не пугаюсь нового ощущения, просто понимаю, что надо к нему привыкнуть. Теперь цветы будут пластиковыми. Я иду в ванную, становлюсь под душ. Вода липнет к коже, как масло. Фу! Вытираюсь полотенцем и понимаю, что кожа стала бархатной. Короче, я совсем не расстроилась. Маринка зовет прогуляться. В ответ я ее спрашиваю – надолго ли мы здесь, она хохочет – и не отвечает. Её смех начинает мне надоедать, хочется тишины. Когда оборачиваюсь, Маринка стоит в дверном проеме и машет:

– Надо уехать. Не скучай.

Выхожу на балкон, чтобы развеяться. Сажусь в плетеное кресло и смежаю веки. Как бы поскорее встретиться с тем, кто отвечает на вопросы? Что-то шуршит, это из-под двери просунули сложенный лист голубого цвета.

Неохотно поднимаюсь, бреду через комнату, беру лист бумаги, странный на ощупь, чем-то даже напоминающий шёлк, и читаю «25 июня, до полудня». Отчего-то понимаю, что назначена встреча с тем, кто отвечает на вопросы. Какое сегодня число? Смотрю на стену, удивляюсь: ведь совсем недавно было двадцать первое, а уже 24-е. Хотя столько событий, столько нового! Неужели здесь не спят? А я бы не отказалась вздремнуть, чтобы скорее пролетело время. У стены – массивный диван с меховой накидкой цвета шампанского. Подхожу, буквально падаю и проваливаюсь в сон. Когда открываю глаза, понимаю, что сейчас произойдет что-то важное. Спешно смотрюсь в зеркало, и опять, довольная собой, счастливо улыбаюсь. Какой загар, как блестят красиво уложенные волосы, зубы сияют, кожа гладкая, как яичко. Вспоминаю, что сейчас у меня будет встреча, бросаюсь к шкафу, открываю и облегченно вздыхаю: в нем всего один костюм, но зато какой! Явно бренд, просто лейблы срезаны. Сел, как влитой. Какая прелесть, что наконец-то у меня вновь покатые бедра, как в 18 лет, и какие у меня длинные пальцы! Всегда мне казалось, что мои руки, мягко говоря, не вызывают чувства восторга, и я мечтала о длинных пальцах, отращивая ногти и нанося лак телесного цвета. Сейчас же ноготки были укороченными, темно-синий лак вкупе с фиолетовым костюмом смотрелся умопомрачительно. Я брызнула в воздух из флакона, стоящего на полке. Нет запаха. Снова брызнула. Странно. Тут вообще нет запахов. Ну, ничего, этому должна быть разгадка.

Открываю дверь и непостижимым образом оказываюсь на зеленой лужайке. С 45-го этажа на первый за 1 секунду?! Неужели здесь и трава пластиковая? Провожу по ней рукой. Похоже на шелк.

– Здесь нет запахов, – слышу бархатный голос.

Боюсь обернуться, потому что страшно увидеть что-то нежелательное. О, только бы там стоял добрый дедушка!

Оппа! Дедушка сам обходит меня, кладет руку на вздрогнувшее плечо:

– С прибытием, милейшая! Не пытайся найти здесь запахи.

Он хитро, с прищуром, смотрит на меня, и я догадываюсь:

– Потому что запахи – это воспоминания, да?

Он кивает, я хочу спросить: а как же музыка? Ведь музыка здесь есть, а она – это тоже вспоминания. Но отчего-то не спрашиваю, а просто иду рядом и молчу. Добрый дедушка рассказывает:

– Ты здесь не навсегда, это Первый путь. После того, как Там перестанут помнить тебя, ты перейдешь во Второй путь. Это значит, когда не останется ни одного твоего родственника или знакомого, или просто земного человека, помнящего твой облик, твое имя, твои достижения. На Первом пути у тебя столько желаний исполнится, сколько дней ты прожила Там, на земле, поделенное на число дней в дирте. Это немного. Ты уже истратила около третьей части желаний, а ты здесь около 14 тамошних лет.

Я восклицаю:

– 14 лет?!!! Я тут всего три дня! И не тратила я никаких желаний.

Добрый дедушка смотрит на меня с улыбкой, и я вдруг понимаю, что желание увидеть себя в зеркале загорелой, постройневший, желание встретить тех, с кем попала в аварию, желание увидеть, что творится дома, встреча с Маринкой, и даже сон – это мои желания. И они все исполнились. Самое последнее – это желание увидеть доброго дедушку. Я беспокойно хмурюсь, нехотя признав свою ненасытность. А дедушка продолжает:

– Один день здесь – это пять лет на Земле. Поняла? Дни здесь очень длинные, успеть можно многое. Не торопись загадывать желание. Есть ограничитель. Сначала произнеси «Время терпит», и тогда желание можно отменить.

Дедушка мягким движением достает из кармана сюртука брусок дерева, размером с тюбик помады, и протягивает его мне. Брусок тёплый и слабо пульсирует изнутри:

– Это твой чипт, ты не сможешь выйти за пределы Первого пути пока не придет твой срок. Чипт должен быть всегда рядом с тобой. Запомнила?

Я кладу чипт в сумочку и киваю.

– А во Втором пути все по-другому?

– Да.

– Хуже?

– Здесь нет «хуже» и «лучше». Просто по-другому.

– Я хочу вспомнить: любила ли я кого-то. Но я не помню.

– Все кого-то любят, и ты любила. Я не успел разъяснить тебе, что тема любви – отдельная. Тут другие правила. В первую встречу на такие вопросы не отвечают. Этот вопрос прекращает беседу. Я ухожу. Я должен.

– До следующей встречи? – восклицаю я ему вослед, но он даже не оборачивается.

Когда он скрывается за поворотом, я испуганно озираюсь, вдруг моментально с ужасом поняв, что это была первая и единственная встреча с ним. Ведь следующая – через дирт. В дирте 21 день, это 105 земных лет, к тому времени уж точно не останется никого, кто бы на Земле помнил меня. Значит, я перейду во Второй путь. Я пытаюсь высчитать в уме – сколько у меня желаний. Свои 27 «с хвостиком» лет я как-то очень уж легко умножаю в уме на 365 и делю на 21. Примерно, около пятисот. Если дедушка сказал про треть использованных желаний, то примерно 300 у меня осталось. Значит, в день я могу использовать примерно 20 штук, это чтобы дотянуть до конца дирта. А дальше что? Правила про желания распространяются только на Первый путь, или и на Второй тоже?

Чтобы проверить, все ли я правильно поняла, осторожно произношу: «Время терпит», и желаю оказаться у моря. Но не оказываюсь, вместо этого рука тянется в пространство и открывает невидимую дверь. Это все тот же распределитель в аэропорту. Все лица незнакомые, кроме девушки в оранжевой панамке. Она тоже была в автобусе. Однако, нам с ней – в разные стороны: она остается на месте, а я прохожу в салон авиалайнера, усаживаюсь у окна и шарю в сумке, но плеера не нахожу. Бормочу «Время терпит» и прошу стюардессу принести наушники. Она указывает на кармашек возле стены. Оказывается, там плеер с наушниками. Ну-ка, что там за мелодия? Ого, какая-то странно-убаюкивающая, похожая на мелодию дудки для кобры. Догадываюсь: вот почему здесь есть музыка: с помощью нее можно управлять человеком. И тут же задумываюсь: каким человеком? Наверное, я уже не могу называться человеком, я – особь, или чиптник, ведь я без души. Как же так: я забыла спросить у дедушким – где моя душа? Почему?! Музыка больно режет мозг, выдергиваю наушники, бросаю на колени, сожалея, что слушала это.

Внутри меня теплится одно желание: узнать – где моя душа, встретиться с ней. Может, пожелать? Но тут самолет идёт на снижение, и я заглядываюсь на ровную морскую гладь.

До моря везут на белом автобусе с брезентовым верхом, высаживая по-одному. Я схожу четвертой. Оглядываюсь по сторонам. Вдоль морского побережья полно маленьких цветных домиков. Еще в автобусе темнокожая женщина объяснила, что если возле крыльца домика воткнута палочка с насаженным на неё жёлтым кругом, типа молчаливого смайлика, значит, дом свободен, заходи и живи. По этому принципу я выбираю голубой дом с белой крышей и розовыми жалюзи. Внутри у домишки – стандартный набор: кровать, шкаф, стол. Телевизора нет, конечно, зато много толстенных журналов. Беру один с отвращением – настолько он замызган: на нём словно резали сало. Журналов полный стенной шкаф. Почему схватила именно этот? Отбрасываю его на подоконник. Ну и что дальше? И чего мне бояться потратить раньше времени все желания? Можно и без них обходиться, как я поняла. А вот хочу-ка веселую компанию по соседству!

Стучат в окно:

– Соседушка, нет ли бинта? Семён ногу распорол.

Выбегаю на крыльцо, там пожилой мужчина с котом на руках, лапа замотана в полотенце.

– Лапу! – поправляю я

Мужичок не врубается и трясет котом:

– Есть бинт?!

Я возвращаюсь в домик, нахожу в ванной аптечку, достаю белый сверточек и несу на крыльцо. Мужчина благодарно выхватывает бинт, тут же разрывает обертку, бросает ее под ноги и, на ходу наматывая бинт на лапу, торопливо уходит. Я кричу вслед:

– Вы куда?

Он, не оборачиваясь, отвечает:

– Пойду в домик, я живу далековато, надо обработать ногу Семёну.

«Аааа, значит это не сосед», – догадываюсь я, и, скинув сарафан, иду к воде. Хорошо, хоть вода не пластиковая, – думаю лениво я и качаюсь на волнах. Хотя и тут вода липкая, словно глицерин.

На обратном пути собираю ракушки и цветные камушки. Кажется, они тоже пластиковые. Надо как-то продумать план дальнейших действий, и все-таки разобраться – отчего так бездарно прошла встреча с этим дедушкой? Профессия журналиста не отпустила, видимо, меня окончательно. Ищу ручку, но не нахожу. Хочу найти хотя бы карандаш, но желание словно проваливается в никуда. Как же записать самое важное? Пишу на песке, понимая, что это ненадежно. Как же запомнить? У порога валяется обертка от бинта. Пронзает мысль: Семён!

Вспоминаю пораненную лапу кота и вбегаю в домик. Кусочком пластика ковыряю запястье и пишу кровью прямо на столешнице: «1. Кого я люблю?»

Странно, я ведь думала не об этом. Ведь я хотела записать самое важное. И тут догадка пронзает меня: «Значит, это – самое важное».

Рука выводит цифру два.

Я смотрю на руку, словно она мне неподвластна и умоляю: «Пиши, миленькая, пиши самое важное».

Пишу и читаю: «Как пахнет сирень?»

Голова идет кругом. Я вижу сирень за окном, выбегаю, трогаю шелковые цветки и разочарованно возвращаюсь. Мои «хотелки» тают на глазах. В кармане пульсирует чипт. Зачем он мне? Я сжимаю его в кулаке, но он не унимается. Снова пишу: «3. Как вернуться обратно?»

Ого! Чипт так накалился, что я роняю его и дую на ладонь.

За окном шум и смех. Бросаю на стол какую-то тряпку, и выхожу на крыльцо. Веселые ребята и девчата с гитарой, в ярких свитерах машут мне рукой:

– Привет, соседка, приходи в гости, послушаем музыку, почитаем.

Что-то тут не так. Что не так? Я беру парочку журналов и плетусь к ним. Мы начинаем общаться, словно были знакомы сто лет. Рассматриваем острова на глянцевых страницах, подпеваем под гитару, играем в какую-то непонятную игру «Мыска», когда каждый должен назвать рифму к слову, начинающемуся на слог «мы». Когда наступает мой черед, я придумываю слово «мыло», рифмую с ним «забыла», потом поправляю на «любила». Парень с синими глазами по имени Фёдор печально смотрит на меня и прозаично рифмует «кобыла», после чего ловко меняет тему и предлагает послушать пение Дуни. Дуня – тоненькая, как тростинка, девчушка, с бархатистой кожей и копной черных, как смоль, волос. Она поет тихо, но так заунывно, что я невольно стараюсь отвлечься и листаю журнал. Обращаю внимание, что листают все, но при этом почти не смотрят на содержание. Я вспоминаю про чипт, возвращаюсь в дом и вижу, что он спокойно лежит возле ножки стола. Наклоняюсь, при этом случайно сдёргиваю тряпку и вижу надпись, сделанную мной совсем недавно. Как же я могла забыть про неё? Смотрю, и не могу сосредоточиться. Что-то здесь всё-таки не так. Зову всю компанию в дом. Они с удовольствием заходят, сразу тянутся к журналам. Я накрываю скатертью стол. И понимаю, что чая не будет. Вот как-то так просто, в последнее мгновенье, цепляясь за надписи на столешнице, мозг выхватывает мысль: «ТУТ не пьют и не едят». Снова отвлекаюсь, начинаем играть в какую-то новую игру, и так громко хохочем, что искры из глаз. Потом Фёдор зовёт всех пойти погулять по берегу, и мы идём. Сколько прошло времени – понятия не имею, но когда мы возвращаемся, по-прежнему ясно и дует теплый ветерок. Недалеко от дома на тропинке прогуливается давешний дядька с котом на поводке. Я машу ему рукой, он в ответ указывает на животное:

– Семён поправляется.

Я вздрагиваю и бросаюсь в дом, осторожно отодвигаю скатерть. Буквы немного стерлись, но я снова читаю их, думая в тот момент: «Вот бы сейчас встретить того, кто ответит мне всего на один вопрос: как вернуться обратно?». И в то же мгновение в окно просовывается рука с букетом ромашек. Конечно же, пластиковых. Но все равно приятно. Веселая физиономия незнакомца показывается вслед за цветами:

– На журнальчик не пригласите?

И я не накрываю стол скатертью. Потому что боюсь снова забыть вопросы.

Он заходит, тяжело ступая, снимает соломенную шляпу, вынимает у меня из ладони чипт, откладывает его в сторону и медленно, растягивая по слогам, произносит:

-Ту-да нель-зя вер-нуть-ся.

Увидев, как вмиг потухают мои глаза, хитро добавляет:

– Но там можно о-ка-зать-ся, и только в точке отсчета.

Я хочу поинтересоваться: «Как же так?»

Но он пожимает плечами:

– Только один вопрос.

Надевает шляпу и выходит.

Я тянусь к чипту, но в последний момент отдергиваю руку, почувствовав при этом что-то брезгливое. Понимая, что вопрос о возвращении отпал, я принимаюсь его стирать. Я стираю почти все предложение, остается начальный слог «Ка…», и вдруг я снова царапаю запястье и вывожу: «Как пахнет сирень?»

Вот тоже, далась мне эта сирень!

Опять за окном слышна гитара и бархатный голос Фёдора. Зачем только я пожелала себе веселых соседей? Ну их подальше! Через какое-то время понимаю, что нахожусь в тишине, только звенит какая-то мушка. Или это комар? Или в голове? Наверное, в голове. Да нет, это чипт. Странно, вроде деревянный, а словно живой. Что там у него внутри? Кручу так и сяк, ничего не выходит. По принципу помады «Шанель» вдавливаю дно, и вдруг оно отскакивает, и внутри чипта обнаруживается мусор: спутанные волосы и клочок бумажки. Я трогаю этот клочок…, он не глянцевый. Это, по всей видимости, когда-то был простой тетрадный лист. Непередаваемое ощущение. Столько бумаги прошло через мои руки – и в школе, и за пять лет работы в журналистике, но именно этот малюсенький клочок вызвал целый шквал эмоций. Потому что он – не отсюда. Для чего он в чипте? Полностью не осознавая своих действий, тянусь за одним из журналов, царапаю запястье и пишу уже на журнале: «Как пахнет сирень?» Теперь мне не страшно, что придет кто-то и случайно сотрет буквы со стола. У меня есть «записная книжка». Я прячу журнал под диван, прилаживаю деталь чипта на место, кладу его в карман и иду гулять по берегу. Меня абсолютно не тяготит одиночество, да и что толку встречаться с кем-то, если никаких вопросов задавать нельзя, все равно ответы не получу. Пальцы теребят клочок бумаги, который я в чипт обратно не засунула.

Стоп! Я знаю, что встречи мне не разрешены, или не доступны, как бы это не называлось. Но ведь я могу захотеть книгу с ответами на все вопросы, или почти на все. Я просто мечтаю, чтобы эта книга нашлась у меня сейчас на стеллаже за журналами. Нетерпеливо спешу обратно в дом по дорожке из гравия, встречаю мужчину с котом, беру котяру на руки, зарываюсь ему в шерсть носом и шепчу:

– Спасибо, кошaк, это твоя лапа надоумила меня писать.

Кот урчит, лижет мое ухо. Вдыхаю запах шерсти, которого нет. Просто нет запаха и всё тут. Но приятно как!

Отпускаю Семёна и спешу дальше. Дома, в самом углу шкафа, на верхней полке, нахожу красную кожаную книгу с алфавитным указателем. Открываю на букве «В», ищу «Вернуться», читаю «см. оказаться в точке отсчета». Открываю «О» и сразу попадаю на «Оказаться в точке невозврата», но спешу пробежать глазами мимо, и нахожу нужную фразу. С удивлением читаю «Оказаться в точке отсчета вам поможет запах». С минуту сижу, не дыша, потом начинаю нюхать все подряд. Бессмысленно. Запахов нет. Задумываюсь – а зачем мне возвращаться? И тут же взглядом упираюсь в выведенную моей кровью на столе фразу «Кого я любила?» Наверное, вернуться нужно именно ради этого. К тому, кого я любила. Я не знаю, как это будет: цветком я вернусь, или мотыльком, или тучкой. Мне все равно. Просто меня охватывает желание, которое пуще неволи. Читаю в книге про чипт. Оказывается, это мой стержень, который при повреждении теряет свои магические свойства по закреплению. Интересно, закрепление чего, или к чему, имеется ввиду? Я ведь уже чипт разобрала и бумажку вынула. Значит ли это, что чипт на меня больше не влияет?

И тут до меня доходит, что чипт никакой не деревянный, это просто имитация под дерево. Он такой же ненастоящий, как и всё вокруг. Такой же рукотворный. Ненавижу этот чипт. Но опасаюсь избавляться от него, вдруг он всё же имеет какое-то влияние на события, происходящие со мной?

Почему так быстро останавливается кровь? Запястье нужно снова царапать. Не чувствую боли, но внутри непонятная дрожь. Вот первые капли. Макаю кусочек пластика, который сберегла, в маленькую красную лужицу на столешнице и торопливо вывожу в журнале, приспособленном под записную книжку: «25 июня. В дирте 21 день. Второй уровень – это навсегда. Первый уровень…» Рука замирает. Первый уровень можно покинуть! Можно. Можно. Стучит сердце. Кровь снова сворачивается, но я уже знаю, что царапать руку можно многократно, и ничего не случиться. И я продолжаю писать «Запах. Как его найти? Я найду его. И я вернусь к тому, кого я любила. Кого же я любила?» Чипт пульсирует в кармане, я достаю его и снова открываю. Эти спутанные чьи-то волосы меня бесят. Выбрасывать противно. Из окна по глазам бьет солнечный луч, и откуда-то, из глубины сознания, всплывает, что нужно их сжечь. Тут нет огня. Хочу оказаться в распределителе аэропорта, там много людей, значит, есть вероятность каких-то событий. И тут же слышу, как за окном сигналит авто. Выхожу на крыльцо, темнокожая женщина машет мне из автобуса. Бегу к нему, но спотыкаюсь и разбиваю коленку в кровь. Боли снова не чувствую, но вытирая алые струйки, внезапно понимаю, что надо вернуться. Вбегаю в дом, и замираю. Почему я вернулась? Ошеломленно озираюсь. Растерянность полная. Как же саднит коленка! Смотрю на окровавленную коленку и вспоминаю, что должна забрать журнал с записями и красную книгу с ответами на все вопросы. Хватаю их и бегу назад, к автобусу.

Пока едем в аэропорт, пока сижу в распределителе, не переставая ковыряю раненую коленку. Потому что уже поняла, что как только вижу кровь, память возвращается. Черт с ней, с этой коленкой, даже если шрам останется, не жалко.

В распределителе я забираюсь с ногами в кресло и снова разбираю чипт. Может выбросить его? Красная капля с колена капает на желтое пластиковое сиденье. Мысли роятся в голове.

Клочок бумаги помог мне понять необходимость записей, и помог сделать чипт недействующим. Но для чего же спутанные волосы в нём? Вынимаю из сумочки (и как она тут оказалась?) ватную палочку, макаю в кровь и записываю вопрос о волосах в журнале.

Как же долго не зовут на рейс. Уже и девушка в оранжевой панамке подошла, села рядом, и та девица из автобуса с накачанными губами. Познакомиться с ними что ли? Я представляюсь:

– Привет, я Зоя. Вы куда летите?

«Панамка» растягивает рот в улыбке:

– Я Маша, я лечу на Север.

Девица хмуро бурчит:

– Софья. Я, по-видимому, лечу вместе с тобой. Я уже заметила, куда бы я не пришла, везде рядом оказываешься ты.

Я, не забывая шкрябать рану, спрашиваю с удивлением:

– Что-то не встречала тебя на берегу моря.

Она неохотно признается:

– Я была в соседнем домике, просто ты мне надоела, я не хотела с тобой встречаться.

И вдруг начинает по-идиотски смеяться: мол, вот как я тебя провела. Я вежливо улыбаюсь, и предпочитаю снова уткнуться в журнал. Внезапно поднимаю взгляд и обращаюсь к Софье:

– Слушай, а ты не знаешь, где можно взять огонь?

Странно, почему я спросила именно это? Но она, не задумываясь, достает из кармана зажигалку и протягивает мне. Я не верю своим глазам, вернее своему счастью. Осторожно беру зажигалку и встаю с кресла. Втроем, как крысы за дудочкой Нильса, мы идем в конец коридора. Там, судя по указателю, находятся туалеты. По дороге меня посещает мысль, что странно все это: для чего тут нужные уборные? Ведь потребности в них нет. Когда за нами закрывается белая дверь, я достаю из кармана спутанный комок волос, извлеченных из чипта. Девчонки смотрят на меня с удивлением, чуть ли не раскрыв рты. Для верности я резким движением рву из головы несколько волосков. Всё равно не больно! И я поджигаю все эти волосы: свои и из чипта. В носу начинает щипать, распахивается дверь и уборщица вносит огромную бутыль с прозрачной жидкостью. Увидев нас, поджигающих что-то прямо на столешнице возле раковины, она охает, роняя бутыль прямо на розовый блестящий кафельный пол… В бутыли, оказывается, был нашатырь. Столько нашатырного спирта сразу я не видела никогда. Он просто до потолка заливает все помещение. Становится нечем дышать, и его запах, запах, запах… Я чувствую его. Я открываю глаза.

Я вижу кое-где облупившиеся жёлтые стены, казенное одеяльце, ветку сирени в банке на тумбочке, электронные часы с окошечком для даты «7 мая» и фигурку, свернувшуюся клубочком у меня в ногах. Шевельнулся. Сонно моргает глазами, поправляет задравшийся джемпер с рыжей кошачьей мордой на груди, бросается ко мне:

– Мама!

Как кружится голова. Я слабо улыбаюсь и тяну к нему руку с забинтованным запястьем.

Медсестра, торопливо закрыв склянку с нашатырным спиртом, ставит ее на тумбочку соседки по палате, подходит к двери и кричит в коридор:

– Софья, дoктора!

Палата наполняется народом. А я шепчу в маленькое, теплое и такое родное ушко тому, кого больше всех люблю на Свете:

– Семён, сыночек, я с тобой. Всё хорошо.

(с) Ольга Безденежных

Выходное чтиво: «Вот и встретились…»

0
Иеромонах Арсений

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» Иеромонах Арсений из Усинска. Свое творение он посвящает памяти убиенных священнослужителей. Царствие им небесное!

Усинск
слегка облачно
-16.9 ° C
-16.9 °
-16.9 °
82%
3.5kmh
44%
Вс
-22 °
Пн
-26 °
Вт
-18 °
Ср
-22 °
Чт
-20 °