Выходное чтиво: «Реанимация»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» автор из города Ухта Сергей Рулёв. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

Ночь заканчивалась. Между вызовов возникла пауза. Бригады «скорой» сидели в комнате отдыха. Пили чай, кофе и травили байки.

Сергей, фельдшер-стажёр, только слушал. Рассказать ему пока было нечего. Две недели всего на «скорой». Поэтому истории бывалых фельдшеров предназначались исключительно для него. Сами-то уже не один раз друг с другом обсуждали эти случаи. Да и стали они давно рутинными. А вот проверить парня, и может даже чуток попугать – было даже забавно.

— Помню, один раз приехали на вызов: женщина, сорок лет, вышла из окна пятого этажа. Приехали – спит на газоне. И что интересно – ни одного перелома. Только куча ссадин и гематом – проехалась по веткам тополя. Везение неимоверное. Так ещё и буянила, когда разбудили и пытались осмотреть.

— Пьяная, — констатировал водитель.

— Не без этого, — усмехнулся рассказчик.

— А мне отец рассказывал. У них во дворе, они тогда пацанами были, один мужик поспорил на бочку пива, что спрыгнет с крыши третьего этажа.

— Разбился?

— Ну, ему не так повезло, как этой женщине. Хоть наши и быстро приехали. Там деревьев не было. Еле довезли – ни одного ребра целого. Внутренние травмы – всё как положено. Но бочку в итоге выиграл, только инвалиду она оказалась без надобности.

— Да. Вот уж точно – алкоголь убивает. Или калечит.

— А самые страшные вызова – на место ДТП. Кровища везде. Конечности оторванные. Жесть. И главное – редко, когда реально помочь можешь. Гоняют. Не пристёгиваются. На обгон вслепую идут. Бухие, опять же. Бьются насмерть, как на войне. Других убивают. А ты потом ковыряйся в этом фарше. Последний вот выезд у нас, где внедорожник на встречку в лоб таксисту выехал, который мать с дочкой вёз…

— Бригада Смирнова на выезд. Женщина. Семьдесят шесть. Похоже, сердечный.

Сергей вскочил, нисколько не сожалея, что дослушать эту историю не удастся. Он и так знал, что там было. Очередной громкий случай. Даже местные газеты и телевидение в очередной раз без внимания не оставили. Пошумели. Повозмущались. Пособолезновали.

Недопитый кофе остался на столе. «Газель» «скорой», мигая маячком, помчалась по пустым еще улицам городка.

Бабушка лежала на кровати. Бледная, глаза закрыты. Смирнов пощупал пульс и коротко кивнул Сергею:

— Померяй давление. Я пока аппарат приготовлю.

Всё делалось быстро. Когда Сергей закончил, Смирнов уже начал крепить к груди датчики кардиографа. Всё это время рядом с кроватью молча стоял дед.

— Вы супруг? – спросил Сергей.

Тот кивнул.

— Не переживайте, сделаем всё, что нужно.

Дедушка опять молча кивнул, но Сергей увидел, как сыграли желваки на скулах и сильно сжались его кулаки.

Смирнов читал ленту кардиограммы.

— Так. Готовь кубик пропранолола. И звони водителю – пусть поднимает носилки. Надо везти в стационар.

— Доктор, ей совсем плохо? – нарушил молчание дедушка.

— Не переживайте. Отвезём в больницу, там её на ноги быстро поставят, — ответил Смирнов.

Пока Сергей с шефом собирали оборудование, дедушка наклонился к жене, что-то зашептал, целуя в лоб.

Поднялся водитель. Вдвоём с Сергеем они положили бабушку на носилки и понесли вниз. Она была легкая, да и этаж всего второй. Спустили быстро. Дедушка порывался поехать с ними, но Смирнов отговорил.

— Вы пока дома оставайтесь. Лучше одежду ей соберите пока. С утра приедете – навестите. А сейчас не нужно ехать.

Захлопнув дверь машины, сказал водителю:

— Гони, Семён Иванович. Боюсь, не довезём.

Машина рванула с места. Завыла сирена.

До городской больницы, что находилась за городом, в специально построенном больничном городке еще при советской власти, ехать минут десять. На полпути запищал прибор.

— Я так и знал, — буркнул Смирнов. – Давай искусственное.

Сергей приступил к отработанной до автоматизма ещё в колледже процедуре. Несколько качков ладонями в грудь и вдох в открытый безжизненный рот. Снова качки. Ещё один вдох.

— Стой, сейчас интубирую, — Смирнов едва склонился над лицом бабушки, как вдруг пол под ногами вздыбился наискось вверх, и всё полетело кувырком.

Сергей вывалился из раскрытой при ударе задней двери. Болели плечо и скула – обо что-то приложился. «Скорая» лежала на боку. Сирена выключилась, а маячок продолжал мигать сине-красным, освещая вспышками асфальт и деревья на краю дороги.

— Где пациентка? – это Смирнов выполз из машины. Сергей растеряно и с досадой на самого себя кинулся обратно в салон. Бабушки не было.

Вылез.

— Нет её здесь.

— Знаю, – как-то совсем просто ответил Смирнов.

— Куда ж она… – начал было Сергей, но тут увидел её в очередном отблеске маячка.

Бабушка стояла на обочине, метрах в десяти от лежащей на боку машины, и неистово крестилась.

Он подлетел к ней, взял за руку, автоматически нащупывая пульс. Удивлённо отметил, что разве чуть чаще нормы.

— Бабушка, как вы? Пойдёмте к машине, – он ожидал, что она последует за ним, готовился даже подхватить ослабевшее тело, но бабушка выдернула руку из его ладони и отрицательно замотала головой. Сергей растерялся ещё больше.

В это время водитель объяснял Смирнову, что их при обгоне подрезал какой-то чудило на букву «м» и, чтобы не столкнуться, он немного взял руля вправо, а на колее машину кинуло на бок. При этом он сочно костерил всех – и чудилу, и дорожников. А Смирнов в этот момент вызывал другую бригаду и, глядя на попытки Сергея подвести бабушку к машине, улыбался в усы.

Скорая приехала быстро. Несмотря на сопротивление бабушки и её слова о том, что с ней всё хорошо, её всё же затолкали в машину и увезли. Один из фельдшеров остался, чтобы помочь обработать ссадины и порезы невезучему, как он выразился, экипажу.

— Почему невезучему? – возразил Смирнов. – Бабушку реанимировали. А у Серёги теперь своя байка есть.

(с) Сергей Рулёв

Выходное чтиво: «Я хочу себе кофту из неба

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинский автор Дарья Филитова. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

Я хочу себе кофту из неба,
Ярко-синюю, с солнцем у сeрдца,
И с каймой белоснежного цвета –
Чтобы в холод и вьюгу согреться,
Чтоб закаты и чтобы рассветы
Разглядеть мне во всех деталях,
Чтоб романтики или поэты –
Все при встрече меня обнимали.

Еще одно стихотворение от этого автора.

Куцые деревья, север, осень.
Пушкинское время — благодать!
Хочется ответить на вопросы,
Хочется кого-нибудь понять.

Мне совсем немного одиноко…
Я пойду бродить на склоне дня.
Может быть, найду того «кого-то»,
Кто захочет понимать меня.

Выходное чтиво: «Как пахнет сирень»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинский автор Ольга Безденежных. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

С таким удовольствием я еще ни разу не смотрелась в зеркало. Загар, блестящие волосы, и одежда как хорошо сидит. Маникюр красный, переливается разноцветными искорками. Лицо похудело, себя не узнаю. Только это не зеркало. Передо мной нет ничего, но я вижу свое отражение.

И тут я вспомнила, что умерла.

Какое сегодня число? Утыкаюсь взглядом в стену, там – календарь. 21 июня. Значит, сорок дней уже прошли. Открываю сумочку, в ней ничего нет. А что, собственно, я там хотела найти? Ну, хотя бы платочек. Открываю снова – платочек. Класс! А если зеркальце? Открываю – зеркальце. Ого! Да тут можно жить! Или не жить? Как я тут? Кто я тут? Где все, в конце концов? Не одна же я умерла. Я прекрасно помню, что в том автобусе нас было человек пятнадцать. Неужели все остались живы? И тут же – впереди лавочки, на них все те, из автобуса. Я как-то сразу понимаю, что каждый индивидуален, видимо, каким хотел быть при жизни, таким тут и стал. Вон, девушка с толстыми губами, в туфлях на высоченных платформах, я помню ее, она сидела как раз напротив меня. Такая… в джинсиках, с рюкзачком, слой пудры на прыщавом личике. Сейчас кожа девицы сияла, ресницы поражали пышностью и длиной. Она посмотрела в мою сторону и улыбнулась. Ослепительная улыбка! А что у меня с зубами? Я обернулась к зеркалу, которого нет, отметила безупречный оскал и удовлетворенно хмыкнула. Все мечты, что ли, сбылись? Я пробежала взглядом по лицам давних попутчиков, и направилась в их сторону. Осмотрелась, рядом – свободная скамейка. Присела, сумочку – на колени. Жду. Кого? Ну, все же кого-то ждут. Или чего-то. Понимаю, что мы, словно в распределителе, готовимся к вылету. И тут же слышу, что нас приглашают на посадку. Все поднимаются, идут к стойке. Красавица стюардесса проверяет билеты. У меня в кармашке сумки находится билет, который я протягиваю и с удивлением обнаруживаю, что маникюр у меня уже матовый, без блёсток. То есть такой, какой я всегда делала при жизни, перед отпуском. В самолете я оказываюсь рядом с дамочкой, которая сообщает, что только и ждёт, когда взлетим, чтобы заснуть. Как только самолет поднимается повыше, она тут же засыпает. Мечта! Никто не мешает, я достаю плеер из сумочки, вставляю в уши пуговки наушников и включаю запись саксофона. Несут прессу. Хочется журнал мод. Принесли «Модные тенденции». Просто невероятно! Неужели так будет всегда? Интересно, как там на Земле? Опускаю экран телевизора на спинке впереди стоящего кресла, нажимаю красную кнопку. Вижу маму, она молится, вижу тетку, она печет блины, на диване валяется куча мятого белья, сверху – кот, вокруг пылища и настоящий свинарник. Но тетка этого, как обычно, не замечает. Знай себе кашеварит. Дверь на балкон открыта, на перилах балкона сидит голубь. Смотрит вдаль. Может это моя душа? Голубь, словно услышав мои мысли, посмотрел с экрана прямо мне в глаза и чуть заметно кивнул. Неинтересно на Земле, никаких изменений, не тянет даже туда. И смотреть не хочется. Тут интереснее. Если бы мама знала, что здесь так комфортно, она бы порадовалась за меня. Как бы выяснить, можно ли подать ей какой-нибудь знак? Наверное, нельзя, мне ведь никто никогда знаков не подавал – ни папа, ни бабушки и дедушки. Моя задушевная подружка Маринка, которая утонула пять лет назад, даже не приснилась ни разу. Вот бы встретить ее тут. Незаметно пролетает время, да и есть ли оно здесь? Сколько мы летели? У девицы с губищами уже новый наряд: чулки в сеточку и розовая шляпа. Просто уродица!

У трапа самолета стоит белый кабриолет, из которого меня зовут. Ой, да это же Маринка! Как она похудела и как похорошела! Я подбегаю к ней, мы обнимается, я достаю из сумки для нее сувенир. Это брелок. Она мечтала побывать на озере Байкал, но не довелось. И вот я дарю ей кусочек пластика с видом озера и золотистой надписью «Байкал». Маринка смеется, показывая ровные белые зубы. Вообще, зубы тут у всех обалденные. Видимо, мечта о таких зубах была на земле у каждого. Я прыгаю в кабриолет, и мы трогаемся. Маринка в шелковом платке, концы которого развеваются на ветру. Мы орем песни юности, а я еще и размахиваю сумочкой над головой. Вскоре Маринка сворачивает к шлагбауму, который перед нами услужливо поднимается и пропускает кабриолет в тенистый парк. Немного, совсем немного, прошуршали по гравию и остановились. Подбежал мальчик в ливрее, вытащил два наших чемодана и поставил на каталку. Откуда у нас эти чемоданы? Или это оба мои? Что я везу в них? Потом придумаю. Мы садимся на скамейку, и продолжаем хохотать. На душе легко и спокойно. На какой такой душе? Она ведь уже отлетела, я теперь сама по себе. Или нет? У кого бы спросить?

Маринка хитро прищуривается:

– Раз в дирт ты можешь встречаться с тем, кто отвечает на вопросы.

– Раз в чего? – не понимаю я.

– В дирт!

– Это типа измерения? Единица времени?

– Нууууу, – тянет подруга, – Ты сильно умная стала! Я не знаю таких слов. Вон календарь, посмотри.

За скамейкой на стене плакат с таблицей, чем-то напоминающей календарь. Всмотревшись в него, я понимаю, что «дирт» – это 21 день. Почему тут другое измерение? И как тут меряют года?

Вообще многое не понимаю. Вокруг только плотный воздух, а захочешь что-то увидеть – видишь. Откуда что берется?

Мы поднимаемся со скамейки и бредем в отель. На 45 этаж лифт доставляет моментально. Я танцую в номере, в центре которого на столе стоит огромная ваза с букетом сирени, на полу и тумбочках еще цветы. Кружусь, попутно нюхаю цветы в вазах. Ой, цветы пластмассовые. Что это?! Почему цветы не настоящие? И тут же сама себя спрашиваю: «А настоящие? Какие они?» И не могу вспомнить. Но не пугаюсь нового ощущения, просто понимаю, что надо к нему привыкнуть. Теперь цветы будут пластиковыми. Я иду в ванную, становлюсь под душ. Вода липнет к коже, как масло. Фу! Вытираюсь полотенцем и понимаю, что кожа стала бархатной. Короче, я совсем не расстроилась. Маринка зовет прогуляться. В ответ я ее спрашиваю – надолго ли мы здесь, она хохочет – и не отвечает. Её смех начинает мне надоедать, хочется тишины. Когда оборачиваюсь, Маринка стоит в дверном проеме и машет:

– Надо уехать. Не скучай.

Выхожу на балкон, чтобы развеяться. Сажусь в плетеное кресло и смежаю веки. Как бы поскорее встретиться с тем, кто отвечает на вопросы? Что-то шуршит, это из-под двери просунули сложенный лист голубого цвета.

Неохотно поднимаюсь, бреду через комнату, беру лист бумаги, странный на ощупь, чем-то даже напоминающий шёлк, и читаю «25 июня, до полудня». Отчего-то понимаю, что назначена встреча с тем, кто отвечает на вопросы. Какое сегодня число? Смотрю на стену, удивляюсь: ведь совсем недавно было двадцать первое, а уже 24-е. Хотя столько событий, столько нового! Неужели здесь не спят? А я бы не отказалась вздремнуть, чтобы скорее пролетело время. У стены – массивный диван с меховой накидкой цвета шампанского. Подхожу, буквально падаю и проваливаюсь в сон. Когда открываю глаза, понимаю, что сейчас произойдет что-то важное. Спешно смотрюсь в зеркало, и опять, довольная собой, счастливо улыбаюсь. Какой загар, как блестят красиво уложенные волосы, зубы сияют, кожа гладкая, как яичко. Вспоминаю, что сейчас у меня будет встреча, бросаюсь к шкафу, открываю и облегченно вздыхаю: в нем всего один костюм, но зато какой! Явно бренд, просто лейблы срезаны. Сел, как влитой. Какая прелесть, что наконец-то у меня вновь покатые бедра, как в 18 лет, и какие у меня длинные пальцы! Всегда мне казалось, что мои руки, мягко говоря, не вызывают чувства восторга, и я мечтала о длинных пальцах, отращивая ногти и нанося лак телесного цвета. Сейчас же ноготки были укороченными, темно-синий лак вкупе с фиолетовым костюмом смотрелся умопомрачительно. Я брызнула в воздух из флакона, стоящего на полке. Нет запаха. Снова брызнула. Странно. Тут вообще нет запахов. Ну, ничего, этому должна быть разгадка.

Открываю дверь и непостижимым образом оказываюсь на зеленой лужайке. С 45-го этажа на первый за 1 секунду?! Неужели здесь и трава пластиковая? Провожу по ней рукой. Похоже на шелк.

– Здесь нет запахов, – слышу бархатный голос.

Боюсь обернуться, потому что страшно увидеть что-то нежелательное. О, только бы там стоял добрый дедушка!

Оппа! Дедушка сам обходит меня, кладет руку на вздрогнувшее плечо:

– С прибытием, милейшая! Не пытайся найти здесь запахи.

Он хитро, с прищуром, смотрит на меня, и я догадываюсь:

– Потому что запахи – это воспоминания, да?

Он кивает, я хочу спросить: а как же музыка? Ведь музыка здесь есть, а она – это тоже вспоминания. Но отчего-то не спрашиваю, а просто иду рядом и молчу. Добрый дедушка рассказывает:

– Ты здесь не навсегда, это Первый путь. После того, как Там перестанут помнить тебя, ты перейдешь во Второй путь. Это значит, когда не останется ни одного твоего родственника или знакомого, или просто земного человека, помнящего твой облик, твое имя, твои достижения. На Первом пути у тебя столько желаний исполнится, сколько дней ты прожила Там, на земле, поделенное на число дней в дирте. Это немного. Ты уже истратила около третьей части желаний, а ты здесь около 14 тамошних лет.

Я восклицаю:

– 14 лет?!!! Я тут всего три дня! И не тратила я никаких желаний.

Добрый дедушка смотрит на меня с улыбкой, и я вдруг понимаю, что желание увидеть себя в зеркале загорелой, постройневший, желание встретить тех, с кем попала в аварию, желание увидеть, что творится дома, встреча с Маринкой, и даже сон – это мои желания. И они все исполнились. Самое последнее – это желание увидеть доброго дедушку. Я беспокойно хмурюсь, нехотя признав свою ненасытность. А дедушка продолжает:

– Один день здесь – это пять лет на Земле. Поняла? Дни здесь очень длинные, успеть можно многое. Не торопись загадывать желание. Есть ограничитель. Сначала произнеси «Время терпит», и тогда желание можно отменить.

Дедушка мягким движением достает из кармана сюртука брусок дерева, размером с тюбик помады, и протягивает его мне. Брусок тёплый и слабо пульсирует изнутри:

– Это твой чипт, ты не сможешь выйти за пределы Первого пути пока не придет твой срок. Чипт должен быть всегда рядом с тобой. Запомнила?

Я кладу чипт в сумочку и киваю.

– А во Втором пути все по-другому?

– Да.

– Хуже?

– Здесь нет «хуже» и «лучше». Просто по-другому.

– Я хочу вспомнить: любила ли я кого-то. Но я не помню.

– Все кого-то любят, и ты любила. Я не успел разъяснить тебе, что тема любви – отдельная. Тут другие правила. В первую встречу на такие вопросы не отвечают. Этот вопрос прекращает беседу. Я ухожу. Я должен.

– До следующей встречи? – восклицаю я ему вослед, но он даже не оборачивается.

Когда он скрывается за поворотом, я испуганно озираюсь, вдруг моментально с ужасом поняв, что это была первая и единственная встреча с ним. Ведь следующая – через дирт. В дирте 21 день, это 105 земных лет, к тому времени уж точно не останется никого, кто бы на Земле помнил меня. Значит, я перейду во Второй путь. Я пытаюсь высчитать в уме – сколько у меня желаний. Свои 27 «с хвостиком» лет я как-то очень уж легко умножаю в уме на 365 и делю на 21. Примерно, около пятисот. Если дедушка сказал про треть использованных желаний, то примерно 300 у меня осталось. Значит, в день я могу использовать примерно 20 штук, это чтобы дотянуть до конца дирта. А дальше что? Правила про желания распространяются только на Первый путь, или и на Второй тоже?

Чтобы проверить, все ли я правильно поняла, осторожно произношу: «Время терпит», и желаю оказаться у моря. Но не оказываюсь, вместо этого рука тянется в пространство и открывает невидимую дверь. Это все тот же распределитель в аэропорту. Все лица незнакомые, кроме девушки в оранжевой панамке. Она тоже была в автобусе. Однако, нам с ней – в разные стороны: она остается на месте, а я прохожу в салон авиалайнера, усаживаюсь у окна и шарю в сумке, но плеера не нахожу. Бормочу «Время терпит» и прошу стюардессу принести наушники. Она указывает на кармашек возле стены. Оказывается, там плеер с наушниками. Ну-ка, что там за мелодия? Ого, какая-то странно-убаюкивающая, похожая на мелодию дудки для кобры. Догадываюсь: вот почему здесь есть музыка: с помощью нее можно управлять человеком. И тут же задумываюсь: каким человеком? Наверное, я уже не могу называться человеком, я – особь, или чиптник, ведь я без души. Как же так: я забыла спросить у дедушким – где моя душа? Почему?! Музыка больно режет мозг, выдергиваю наушники, бросаю на колени, сожалея, что слушала это.

Внутри меня теплится одно желание: узнать – где моя душа, встретиться с ней. Может, пожелать? Но тут самолет идёт на снижение, и я заглядываюсь на ровную морскую гладь.

До моря везут на белом автобусе с брезентовым верхом, высаживая по-одному. Я схожу четвертой. Оглядываюсь по сторонам. Вдоль морского побережья полно маленьких цветных домиков. Еще в автобусе темнокожая женщина объяснила, что если возле крыльца домика воткнута палочка с насаженным на неё жёлтым кругом, типа молчаливого смайлика, значит, дом свободен, заходи и живи. По этому принципу я выбираю голубой дом с белой крышей и розовыми жалюзи. Внутри у домишки – стандартный набор: кровать, шкаф, стол. Телевизора нет, конечно, зато много толстенных журналов. Беру один с отвращением – настолько он замызган: на нём словно резали сало. Журналов полный стенной шкаф. Почему схватила именно этот? Отбрасываю его на подоконник. Ну и что дальше? И чего мне бояться потратить раньше времени все желания? Можно и без них обходиться, как я поняла. А вот хочу-ка веселую компанию по соседству!

Стучат в окно:

– Соседушка, нет ли бинта? Семён ногу распорол.

Выбегаю на крыльцо, там пожилой мужчина с котом на руках, лапа замотана в полотенце.

– Лапу! – поправляю я

Мужичок не врубается и трясет котом:

– Есть бинт?!

Я возвращаюсь в домик, нахожу в ванной аптечку, достаю белый сверточек и несу на крыльцо. Мужчина благодарно выхватывает бинт, тут же разрывает обертку, бросает ее под ноги и, на ходу наматывая бинт на лапу, торопливо уходит. Я кричу вслед:

– Вы куда?

Он, не оборачиваясь, отвечает:

– Пойду в домик, я живу далековато, надо обработать ногу Семёну.

«Аааа, значит это не сосед», – догадываюсь я, и, скинув сарафан, иду к воде. Хорошо, хоть вода не пластиковая, – думаю лениво я и качаюсь на волнах. Хотя и тут вода липкая, словно глицерин.

На обратном пути собираю ракушки и цветные камушки. Кажется, они тоже пластиковые. Надо как-то продумать план дальнейших действий, и все-таки разобраться – отчего так бездарно прошла встреча с этим дедушкой? Профессия журналиста не отпустила, видимо, меня окончательно. Ищу ручку, но не нахожу. Хочу найти хотя бы карандаш, но желание словно проваливается в никуда. Как же записать самое важное? Пишу на песке, понимая, что это ненадежно. Как же запомнить? У порога валяется обертка от бинта. Пронзает мысль: Семён!

Вспоминаю пораненную лапу кота и вбегаю в домик. Кусочком пластика ковыряю запястье и пишу кровью прямо на столешнице: «1. Кого я люблю?»

Странно, я ведь думала не об этом. Ведь я хотела записать самое важное. И тут догадка пронзает меня: «Значит, это – самое важное».

Рука выводит цифру два.

Я смотрю на руку, словно она мне неподвластна и умоляю: «Пиши, миленькая, пиши самое важное».

Пишу и читаю: «Как пахнет сирень?»

Голова идет кругом. Я вижу сирень за окном, выбегаю, трогаю шелковые цветки и разочарованно возвращаюсь. Мои «хотелки» тают на глазах. В кармане пульсирует чипт. Зачем он мне? Я сжимаю его в кулаке, но он не унимается. Снова пишу: «3. Как вернуться обратно?»

Ого! Чипт так накалился, что я роняю его и дую на ладонь.

За окном шум и смех. Бросаю на стол какую-то тряпку, и выхожу на крыльцо. Веселые ребята и девчата с гитарой, в ярких свитерах машут мне рукой:

– Привет, соседка, приходи в гости, послушаем музыку, почитаем.

Что-то тут не так. Что не так? Я беру парочку журналов и плетусь к ним. Мы начинаем общаться, словно были знакомы сто лет. Рассматриваем острова на глянцевых страницах, подпеваем под гитару, играем в какую-то непонятную игру «Мыска», когда каждый должен назвать рифму к слову, начинающемуся на слог «мы». Когда наступает мой черед, я придумываю слово «мыло», рифмую с ним «забыла», потом поправляю на «любила». Парень с синими глазами по имени Фёдор печально смотрит на меня и прозаично рифмует «кобыла», после чего ловко меняет тему и предлагает послушать пение Дуни. Дуня – тоненькая, как тростинка, девчушка, с бархатистой кожей и копной черных, как смоль, волос. Она поет тихо, но так заунывно, что я невольно стараюсь отвлечься и листаю журнал. Обращаю внимание, что листают все, но при этом почти не смотрят на содержание. Я вспоминаю про чипт, возвращаюсь в дом и вижу, что он спокойно лежит возле ножки стола. Наклоняюсь, при этом случайно сдёргиваю тряпку и вижу надпись, сделанную мной совсем недавно. Как же я могла забыть про неё? Смотрю, и не могу сосредоточиться. Что-то здесь всё-таки не так. Зову всю компанию в дом. Они с удовольствием заходят, сразу тянутся к журналам. Я накрываю скатертью стол. И понимаю, что чая не будет. Вот как-то так просто, в последнее мгновенье, цепляясь за надписи на столешнице, мозг выхватывает мысль: «ТУТ не пьют и не едят». Снова отвлекаюсь, начинаем играть в какую-то новую игру, и так громко хохочем, что искры из глаз. Потом Фёдор зовёт всех пойти погулять по берегу, и мы идём. Сколько прошло времени – понятия не имею, но когда мы возвращаемся, по-прежнему ясно и дует теплый ветерок. Недалеко от дома на тропинке прогуливается давешний дядька с котом на поводке. Я машу ему рукой, он в ответ указывает на животное:

– Семён поправляется.

Я вздрагиваю и бросаюсь в дом, осторожно отодвигаю скатерть. Буквы немного стерлись, но я снова читаю их, думая в тот момент: «Вот бы сейчас встретить того, кто ответит мне всего на один вопрос: как вернуться обратно?». И в то же мгновение в окно просовывается рука с букетом ромашек. Конечно же, пластиковых. Но все равно приятно. Веселая физиономия незнакомца показывается вслед за цветами:

– На журнальчик не пригласите?

И я не накрываю стол скатертью. Потому что боюсь снова забыть вопросы.

Он заходит, тяжело ступая, снимает соломенную шляпу, вынимает у меня из ладони чипт, откладывает его в сторону и медленно, растягивая по слогам, произносит:

-Ту-да нель-зя вер-нуть-ся.

Увидев, как вмиг потухают мои глаза, хитро добавляет:

– Но там можно о-ка-зать-ся, и только в точке отсчета.

Я хочу поинтересоваться: «Как же так?»

Но он пожимает плечами:

– Только один вопрос.

Надевает шляпу и выходит.

Я тянусь к чипту, но в последний момент отдергиваю руку, почувствовав при этом что-то брезгливое. Понимая, что вопрос о возвращении отпал, я принимаюсь его стирать. Я стираю почти все предложение, остается начальный слог «Ка…», и вдруг я снова царапаю запястье и вывожу: «Как пахнет сирень?»

Вот тоже, далась мне эта сирень!

Опять за окном слышна гитара и бархатный голос Фёдора. Зачем только я пожелала себе веселых соседей? Ну их подальше! Через какое-то время понимаю, что нахожусь в тишине, только звенит какая-то мушка. Или это комар? Или в голове? Наверное, в голове. Да нет, это чипт. Странно, вроде деревянный, а словно живой. Что там у него внутри? Кручу так и сяк, ничего не выходит. По принципу помады «Шанель» вдавливаю дно, и вдруг оно отскакивает, и внутри чипта обнаруживается мусор: спутанные волосы и клочок бумажки. Я трогаю этот клочок…, он не глянцевый. Это, по всей видимости, когда-то был простой тетрадный лист. Непередаваемое ощущение. Столько бумаги прошло через мои руки – и в школе, и за пять лет работы в журналистике, но именно этот малюсенький клочок вызвал целый шквал эмоций. Потому что он – не отсюда. Для чего он в чипте? Полностью не осознавая своих действий, тянусь за одним из журналов, царапаю запястье и пишу уже на журнале: «Как пахнет сирень?» Теперь мне не страшно, что придет кто-то и случайно сотрет буквы со стола. У меня есть «записная книжка». Я прячу журнал под диван, прилаживаю деталь чипта на место, кладу его в карман и иду гулять по берегу. Меня абсолютно не тяготит одиночество, да и что толку встречаться с кем-то, если никаких вопросов задавать нельзя, все равно ответы не получу. Пальцы теребят клочок бумаги, который я в чипт обратно не засунула.

Стоп! Я знаю, что встречи мне не разрешены, или не доступны, как бы это не называлось. Но ведь я могу захотеть книгу с ответами на все вопросы, или почти на все. Я просто мечтаю, чтобы эта книга нашлась у меня сейчас на стеллаже за журналами. Нетерпеливо спешу обратно в дом по дорожке из гравия, встречаю мужчину с котом, беру котяру на руки, зарываюсь ему в шерсть носом и шепчу:

– Спасибо, кошaк, это твоя лапа надоумила меня писать.

Кот урчит, лижет мое ухо. Вдыхаю запах шерсти, которого нет. Просто нет запаха и всё тут. Но приятно как!

Отпускаю Семёна и спешу дальше. Дома, в самом углу шкафа, на верхней полке, нахожу красную кожаную книгу с алфавитным указателем. Открываю на букве «В», ищу «Вернуться», читаю «см. оказаться в точке отсчета». Открываю «О» и сразу попадаю на «Оказаться в точке невозврата», но спешу пробежать глазами мимо, и нахожу нужную фразу. С удивлением читаю «Оказаться в точке отсчета вам поможет запах». С минуту сижу, не дыша, потом начинаю нюхать все подряд. Бессмысленно. Запахов нет. Задумываюсь – а зачем мне возвращаться? И тут же взглядом упираюсь в выведенную моей кровью на столе фразу «Кого я любила?» Наверное, вернуться нужно именно ради этого. К тому, кого я любила. Я не знаю, как это будет: цветком я вернусь, или мотыльком, или тучкой. Мне все равно. Просто меня охватывает желание, которое пуще неволи. Читаю в книге про чипт. Оказывается, это мой стержень, который при повреждении теряет свои магические свойства по закреплению. Интересно, закрепление чего, или к чему, имеется ввиду? Я ведь уже чипт разобрала и бумажку вынула. Значит ли это, что чипт на меня больше не влияет?

И тут до меня доходит, что чипт никакой не деревянный, это просто имитация под дерево. Он такой же ненастоящий, как и всё вокруг. Такой же рукотворный. Ненавижу этот чипт. Но опасаюсь избавляться от него, вдруг он всё же имеет какое-то влияние на события, происходящие со мной?

Почему так быстро останавливается кровь? Запястье нужно снова царапать. Не чувствую боли, но внутри непонятная дрожь. Вот первые капли. Макаю кусочек пластика, который сберегла, в маленькую красную лужицу на столешнице и торопливо вывожу в журнале, приспособленном под записную книжку: «25 июня. В дирте 21 день. Второй уровень – это навсегда. Первый уровень…» Рука замирает. Первый уровень можно покинуть! Можно. Можно. Стучит сердце. Кровь снова сворачивается, но я уже знаю, что царапать руку можно многократно, и ничего не случиться. И я продолжаю писать «Запах. Как его найти? Я найду его. И я вернусь к тому, кого я любила. Кого же я любила?» Чипт пульсирует в кармане, я достаю его и снова открываю. Эти спутанные чьи-то волосы меня бесят. Выбрасывать противно. Из окна по глазам бьет солнечный луч, и откуда-то, из глубины сознания, всплывает, что нужно их сжечь. Тут нет огня. Хочу оказаться в распределителе аэропорта, там много людей, значит, есть вероятность каких-то событий. И тут же слышу, как за окном сигналит авто. Выхожу на крыльцо, темнокожая женщина машет мне из автобуса. Бегу к нему, но спотыкаюсь и разбиваю коленку в кровь. Боли снова не чувствую, но вытирая алые струйки, внезапно понимаю, что надо вернуться. Вбегаю в дом, и замираю. Почему я вернулась? Ошеломленно озираюсь. Растерянность полная. Как же саднит коленка! Смотрю на окровавленную коленку и вспоминаю, что должна забрать журнал с записями и красную книгу с ответами на все вопросы. Хватаю их и бегу назад, к автобусу.

Пока едем в аэропорт, пока сижу в распределителе, не переставая ковыряю раненую коленку. Потому что уже поняла, что как только вижу кровь, память возвращается. Черт с ней, с этой коленкой, даже если шрам останется, не жалко.

В распределителе я забираюсь с ногами в кресло и снова разбираю чипт. Может выбросить его? Красная капля с колена капает на желтое пластиковое сиденье. Мысли роятся в голове.

Клочок бумаги помог мне понять необходимость записей, и помог сделать чипт недействующим. Но для чего же спутанные волосы в нём? Вынимаю из сумочки (и как она тут оказалась?) ватную палочку, макаю в кровь и записываю вопрос о волосах в журнале.

Как же долго не зовут на рейс. Уже и девушка в оранжевой панамке подошла, села рядом, и та девица из автобуса с накачанными губами. Познакомиться с ними что ли? Я представляюсь:

– Привет, я Зоя. Вы куда летите?

«Панамка» растягивает рот в улыбке:

– Я Маша, я лечу на Север.

Девица хмуро бурчит:

– Софья. Я, по-видимому, лечу вместе с тобой. Я уже заметила, куда бы я не пришла, везде рядом оказываешься ты.

Я, не забывая шкрябать рану, спрашиваю с удивлением:

– Что-то не встречала тебя на берегу моря.

Она неохотно признается:

– Я была в соседнем домике, просто ты мне надоела, я не хотела с тобой встречаться.

И вдруг начинает по-идиотски смеяться: мол, вот как я тебя провела. Я вежливо улыбаюсь, и предпочитаю снова уткнуться в журнал. Внезапно поднимаю взгляд и обращаюсь к Софье:

– Слушай, а ты не знаешь, где можно взять огонь?

Странно, почему я спросила именно это? Но она, не задумываясь, достает из кармана зажигалку и протягивает мне. Я не верю своим глазам, вернее своему счастью. Осторожно беру зажигалку и встаю с кресла. Втроем, как крысы за дудочкой Нильса, мы идем в конец коридора. Там, судя по указателю, находятся туалеты. По дороге меня посещает мысль, что странно все это: для чего тут нужные уборные? Ведь потребности в них нет. Когда за нами закрывается белая дверь, я достаю из кармана спутанный комок волос, извлеченных из чипта. Девчонки смотрят на меня с удивлением, чуть ли не раскрыв рты. Для верности я резким движением рву из головы несколько волосков. Всё равно не больно! И я поджигаю все эти волосы: свои и из чипта. В носу начинает щипать, распахивается дверь и уборщица вносит огромную бутыль с прозрачной жидкостью. Увидев нас, поджигающих что-то прямо на столешнице возле раковины, она охает, роняя бутыль прямо на розовый блестящий кафельный пол… В бутыли, оказывается, был нашатырь. Столько нашатырного спирта сразу я не видела никогда. Он просто до потолка заливает все помещение. Становится нечем дышать, и его запах, запах, запах… Я чувствую его. Я открываю глаза.

Я вижу кое-где облупившиеся жёлтые стены, казенное одеяльце, ветку сирени в банке на тумбочке, электронные часы с окошечком для даты «7 мая» и фигурку, свернувшуюся клубочком у меня в ногах. Шевельнулся. Сонно моргает глазами, поправляет задравшийся джемпер с рыжей кошачьей мордой на груди, бросается ко мне:

– Мама!

Как кружится голова. Я слабо улыбаюсь и тяну к нему руку с забинтованным запястьем.

Медсестра, торопливо закрыв склянку с нашатырным спиртом, ставит ее на тумбочку соседки по палате, подходит к двери и кричит в коридор:

– Софья, дoктора!

Палата наполняется народом. А я шепчу в маленькое, теплое и такое родное ушко тому, кого больше всех люблю на Свете:

– Семён, сыночек, я с тобой. Всё хорошо.

(с) Ольга Безденежных

Выходное чтиво: «Мой город приполярный»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинский поэт Николай Выкочко. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

Усинск, Усинск, мой город приполярный,
В стремленье жить – не терпишь суеты,
И неба свод свой слог эпистолярный
О нас, слагая, шепчет с высоты.
Одетый в снег, ты чистый и белёсый,
Сжимая губы, дышишь через нос,
И вьётся пар, как чуб светловолосый,
По-над тобой затеплившись в мороз…
С припухших крыш свеваешь иней колкий,
И в свете дня искришь фасад домов,
Вокруг тайга, но дух сосны и ёлки
Не чуешь ты, попавший в плен дымов.
Гудят машин добротные моторы,
От гаражей, из труб печных – туман.
И где-то там, где вверх теснятся горы,
В гортанный бубен бьёт рукой шаман…
Мороз и снег и солнце – не причина,
На лёд Усы – сочится клюквы сок,
И ты, Усинск, взрослеешь как мужчина,
И время студит, серебрит висок…

Выходное чтиво: «Зарубил медведя»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинский прозаик и поэт Николай Попов. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

Ферапонтов грамотно врал. Каждый день. Самозабвенно, а про женщин смачно. Публика подобралась благодарная. Дальняя делянка, план готов. Навалили, отсучковали, отволокли, простой. Ни водки, ни девок, карты с домино – тоска. И Ферапонтова понесло без тормозов. То моря покоряет, то клады в Узбекистане ищет. Не проверишь, а кто с наводящими вопросами рискнёт, так и отскочит. Детально знает материал Ферапонтов, до мелочи.

Со мной, правда, не пройдёт, я вруна одной интуицией чую. Он про женщин, ан нет, не было, не такой ты физиономии, чтоб с такой, как рассказываешь, кувыркаться. Не верю. Нутро, как лакмусовая бумажка, краснеет от вранья. Но ловок шельма, не подкопаешься. Он ловок, а я терпелив. Когда-то проколешься, а я тут, как тут. За ноздрю, и к ответу. Эх, мне бы в органах работать, талант пропадает. Я бы и в больших масштабах пользу бы приносил. Не разглядели, маюсь по делянкам, но ничего, талант, что росток после вырубки, прорастёт.

Сегодня Ферапонтов начал с лёгкого. Анекдотцем пошленьким привлёк внимание, шуточкой закрепился, и понесло его в даль бесконечную:

– Я раз под Ухтой лес валил. Ну, города ещё не было, а лесу много надо. Платили по тем временам – полгода и «Москвич». Молодой, после армии, меня бригадиром поставили. Девок-сучкорубов и поварих в подчинение, мужиков-машинистов и вальщиков дали, и рули Анатолий, давай мачтовую сосну стране.

– Ну, на девчонках-то ты отлежался? – встрял кто-то из мужиков.

– Хвастать зря не буду, – деланно смущённо набил себе цену Ферапонтов, – но географию я, именно, по ним изучал. Их-то со всей страны в тайгу набилось.

– У тебя с этим вопросом не заржавеет, – поощрительно хохотнули мужики.

У меня аж колотушка в груди подпрыгнула. Ни рожи, ведь, ни кожи, сосну ни разу не толкнул – переломится, а по бабам – так Казанова. Мужики как завороженные верят, не усомнятся. Ладно, подождём.

– Вот значит, навалили мы стволов столько, что девчонки-сучкорубы зашиваются. Татарочка, старшая у них, Гуля, кричит, давай, мол, подмoгу, бригадир. Что не помочь. Взяли топоры, и айда сучки рубить. Я разошёлся, девчата же смотрят, топор в руках, как игрушечный, летает, от телогрейки пар идёт, красота. Тут слышу крик, оглянулся, а моя бригада разными путями по сугробам драпает. Что за чёрт, думаю. По сторонам глянул… Всё, смерть пришла. Медведь, – тощий, голодный, и злой. И на меня прёт… А у меня только топор, да душа в пятках заблудилась…

Ферапонтов встал, обозначив важность момента, размял сигарету, крепко, вкусно затянулся. Мужики слушали, не сводя с него нетерпеливых глаз.

– Вижу, не разойдёмся, – продолжил он. – Я топор покрепче сжал и на него. И куда попадя, стукнул, не пропадать же зазря. Топор в теле застрял, я топорище и отпустил. Глаза зажмурил, умираю, значит, загодя. Время выждал, нет вроде, жив… Смотрю, а эта махина рядом, без жизни валяется. С одного удара завалил. Вот ведь, думаю, бывает же. К стволу прислонился, закурил, и тут на меня трясучка напала, ни встать, ни сесть, всего трясёт. Так меня бригада с ружьями и застала.

– Ты! Медведя! Лёгким топором, с удара положил?! – усомнились мужики.

– Ну, да, точно в шею попал, – уверенно врал Ферапонтов. – И столовой приварок, и я в почёте. Начальник участка потом с полгода шутил, мол, Толика в лес не пускайте, всех медведей перебьёт.

Мужики зашевелились, пошли шуточки и рассказы про охоту, рыбалку, чудеса с этим связанные. Поверили балаболу. Главное, все лесовики, охотники через одного, косолапого не раз вблизи видели, а заморышу слабосильному в рот смотрят. Тот приосанился, и уже подробности шпарит, как народ сбежался, да его водкой отпаивал. Не знает брехло, что попался, и теперь я не я буду, если его с мутной на чистую выведу.

Вечером Ферапонтов заступил истопником. Теперь всю ночь будет смотреть на огонь, в открытую печку. Внимательно так смотрит, а живое пламя съедает полешки, вдумчиво, чуть покачиваясь. Он набросил ватник, затянул ремнём и направился на улицу за запасом дров.

– Помочь, Толик? – спросил я, поднимаясь с нар.

– Управлюсь, – ответил он походя.

– Помогу, – я уже подпоясывался. – Заодно и проветрюсь.

Мы вышли во двор, взяли санки и отправились к поленнице.

– С медведем-то ты здорово сбрехал, – начал я.

– Чего брехать-то, как было, так и рассказал.

– Ты же у меня в прошлый раз книгу брал, оттуда и вычитал, – меня уже начала слегка бесить его наглая ложь.

– Так, то ж мой случай, с меня писали. Автор-то местный, в газете вычитал и в повесть вставил.

Ну, мозгокрут, опять выворачивается, причём в лице даже мускул не дрогнул, спокойно так говорит и дрова на санки складывает. Тут уж меня повело, не остановить. Крепко, пустой рукой, двинул ему в зубы, навалился мёртво, и горло сжал, не взбрыкнешь. Захрипел он, дёрнулся было, да куда ему, мозгляку, против меня.

– Ну, ботало, говори! Сбрехал?

Он испугано заморгал, соглашаясь. Я придвинулся к нему, так что наши бороды соприкоснулись.

– Сейчас пойдёшь к мужикам и скажешь правду. Понял?

Он опять согласно зашевелил ресницами. Разжав хватку, я, пока он отряхивался, загрузил санки и кинул ему верёвку. Так и пошли, как под конвоем.

В избе Ферапонтов понуро прошёл к столу. Бригада удивлённо оглянулась, кто-то даже привстал на нарах.

– Я это… мужики, – начал он сипло, – соврал сегодня про медведя.

Кругом зашевелились, слегка качнув головами. Я строго, сбоку, смотрел на Ферапонтова.

– И раньше тоже врал, – он опустил глаза. – Про всё.

Мужики заулыбались, расслабились, заговорили все разом:

– Да ладно, Толик, знаем мы…

– Других книжек в клубе нет…

– Радио в тайгу не провели, так ты у нас за него…

– Без зла же, а время идёт…

На меня тем временем недобро и внимательно смотрел бригадир. Изучал даже. Здоровый, что тот медведь. Остальные тоже уставились, заметив разбитую губу Ферапонтова.

Больше бригада меня в лес не брала.

(с) Николай Попов

Выходное чтиво: «У тебя я тоже лучший из мужчин!»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинский поэт Евгений Чекунов. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

Многим кажется, а мне особенно:
Здесь тебе, серьезно, каждый рад,
Где единственно для всех особенной
Прежде не было, так люди говорят.

И еще, что ты строга уверенно:
С вахты ждет жених тебя домой…
Но в широтах этих, крайне северных,
Просто всякое случается порой.

Как шаман пурга по тундре мается,
Да трещит не шуточный мороз,
Буровая день и ночь старается:
Работягам в смену – не до папирос!

Переменный ток уносит линия,
Дизель генераторный ревет,
Провода подколотые инеем
Перекинул через небо самолет.

Пред чертой торосов моря Карского,
Семьдесят отважных мужиков,
За Российский рупь, да литр баварского
Мезозой качают из земных мозгов.

А свои – не то чтоб отморожены,
Белое безмолвие не в счет,
Ровно звезды на небо положены,
Значит нынче точно, крупно повезет.

Я шагаю, чтоб без промедления:
Мне с ночной – позавтракать и спать.
Но на кухне – чудное мгновение
Спрашивает, что и сколько подавать.

Борщ, грибной, солянку или с клецками?
Ладная фигурка со спины,
Ох уж эти взгляды наши плотские,
Я б их запретил на уровне вины!

Издевается судьба наверное –
Ей бы в город или на юга,
А она по северам уверенно,
Где короче бродня нету сапога!

Очередь немеет без сомнения,
С водкою случился бы запой,
Что еще сказать о градусе плавления –
Мой язык под нёбом, точно стал не мой!

Знаками ей – супа половиночку,
И еще – как вам живется здесь?
А она мне в профиль, через спиночку
Говорит: идите-ка вы лучше есть!

Я такой: раз женщина понравилась,
Значит надо толк, чтоб в этом был,
Ну а нет – так нет, такое правило –
Зарывайся в ил зеленый крокодил.

За вторым опять иду к окошечку,
У плиты мужик стоит спиной,
Спрашивает: рис или картошечку?
Аппетит пропал, спасибо, дорогой.

В общем, целый месяц к ней подкатывал,
Выяснилось, что не я один!
А она – мол, я давно сосватана,
Дома самый лучший в мире из мужчин!

Рано или поздно – все кончается,
Даже вахты бесконечный плен,
«Дембель» неизбежно приближается –
Завтра до родных отчаливаем стен…

Больше суток ждем свою вахтовочку,
Проедаю сменщика талон,
И на третие беру перловочку,
Не дает зараза номер в телефон!

Через месяц будет все по-старому –
У такой мужик всегда один…
Ты меня моя подруга не подкалывай,
У тебя я тоже лучший из мужчин!

(с) Евгений Чекунов

Выходное чтиво: «Шутка»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинский автор Екатерина Казарина. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

Вот, казалось бы, простой вопрос: чем может заниматься молодая красивая умная девушка в субботу утром? А вы можете предположить: спит она, пьёт чай со свежими булочками, совершает пробежку – и ошибётесь! Молодая красивая девушка, то есть я, валялась в койке и высчитывала, сможет ли она поспать ещё пару часиков или всё-таки надо вытаскиваться из постели и приступать к уборке. Вообще-то, часы показывали уже 3 утра, хотя кто-то бы сказал, что 3 дня, вернее, 15.00.

Прикинув, что до появления моего молодого человека есть ещё часов 5-6, я сочла, что ещё пару часов на крепкий здоровый сон у меня есть, я повернулась на бок, предварительно поставив будильник. Видимо, я очень счастливый человек, раз ставлю будильник на счастливое число 17.17.

Проснулась я от треньканья телефона и от разговора. В кресле расположилась моя бабушка по отцу, любовно именуемая мною ба, а в ногах у меня примостилась бабуля, которая со стороны мамы.

— Ну наконец проснулась! – возмутилась ба, покачивая тапочкой.

— И не говори! – поддержала бабуля и стянула с меня одеяло.

— Ну бааааа!!! – протянула я, пытаясь поймать одеяло.

Этого уже бабушки не стерпели и стали так возмущаться, что я побоялась, как бы не сбежались соседи!

— Как тебе не стыдно! К тебе скоро придёт молодой человек!

— А у тебя! Стыдно сказать! Полы не метены уже неделю!

— Посуда второй день в мойке лежит!

— Бельё не сменено сутки!

— Зеркало пылью покрылось!

— Некогда смотреться в него… — попыталась вякнуть я, но меня безжалостно прервали.

— А если ОН захочет посмотреться? А об этом ты не подумала?

— И вообще, прости хоспади, ты на себя в зеркало смотрела? Ноги не бриты уже сутки!

— Ба! – взорвалась я. Хоть они и мои родственницы, хоть и в возрасте, но совесть-то надо иметь!

Пришлось встать и пошлёпать на кухню. Под бдительным руководством моих бабулей перемыла всю посуду, все поверхности. Эти две старые перечницы даже заставили меня вымыть батарею: «А вдруг он захочет носки сюда повесить!»

Когда стала отмывать полы, то ба клюкой пригнула мою голову к полу:

— Ниже, ниже наклоняйся! Дальше руку под диван суй! Вдруг у него зажигалка выпадет и закатится, а у тебя там пыль вековая!

— Он не курит! – опять попыталась возмутиться я.

— А если не зажигалку, а телефон? – оборвала безжалостно бабуля и добавила пинок, чтобы я ещё наклонилась. – Ниже!

В полной мере ощутив себя рабом на плантации, я залезла в ванную.

— Не забудь соскоблить старую кожу с пяточек! – продолжала инструктировать ба.

— И бритву поменяй – эта уже старая. Кожа будет не как шёлк! – сунула свой длинный нос бабуля на полочку с моими принадлежностями.

— Я уже большая! – пробурчала им в ответ, но словила подзатыльник.

— Мала ещё – старшим перечить! – в один голос отчеканили бабули и занялись моими волосами: промыли их, намазали чудо-травами и вновь промыли.

Да, в этом мои бабушки толк знали.

— Идёт! Идёт! — Внезапно засуетились они. – Вылезай уже! Вытирайся! Тебе ещё надо намазаться маслом и чайник поставить!

Я медленно заскрипела зубами:

— Вы что, будете мне ещё и ночью советы давать?

— Нет! – смутилась бабуля. – Мы же воспитаны правильно и не позволяем себе подсматривать.

— Конечно-конечно! – заулыбалась ба, но как-то очень фальшиво.

— Ах вы старые перечницы! – я выскочила за ними в коридор, старательно лупя тряпкой по обеим.

Но тут распахнулась входная дверь, и на пороге показался он. Я медленно залилась краской: после процедур и ссоры с бабушками я совсем забыла одеться…

— Да, кстати, — донеслось с потолка, где медленно таяли два призрака моих бабулей, — сверху будь медленнее – ему так больше нравится!

(с) Екатерина Казарина

Выходное чтиво: «Женщина на помеле»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинская поэтесса Евгения Аркушина. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

Дни новогодние отмечены,
А на столе свеча горит,
— Вы — удивительная женщина,
Сидящий рядом говорит,
И под французскую мелодию
Вино мерцает в хрустале…
В такое «посленовогодие»
Слетать бы к Вам… на помеле!

Забыв про правила приличия,
Через закрытое окно
Ворваться в только Ваше, личное,
И улететь, не все ль равно?
А после разбросать над городом,
В метели ветреной кружась,
С плеча, на все четыре стороны,
Свое отчаянье и страсть,

И в окруженье звезд мерцающих
Вновь приземлиться за столом.
— Сидящий рядом, понимаете,
Вы говорите не о том:
Что с одиночеством повенчаны,
Что нету счастья на земле.
В окно взгляните! Нет ли женщины,
Летящей к Вам — на помеле!

(с) Евгения Аркушина

Выходное чтиво: «Отпусти»

0

Сегодня в рубрике «Выходное чтиво» усинская поэтесса Наталья Стикина. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: .

Сегодня листву не сжигают в кострах.
Она на земле превращается в прах.
Тогда почему воздух пахнет золой?
А ты… Ты как будто чужой.
Но, может быть, солнце добавит штрихов
В бумажное время печальных стихов,
В дождливое время багряной поры,
Сомнений, измен и хандры?
Что, впрочем, не важно. Здесь, в мире двоих,
Мотив вечной верности скомканно стих.
И только осеннего ветра рингтон
застрял меж редеющих крон.
За тёмными стёклами прячешь глаза,
Но нервным движеньем цепляешься за
Рукав моей куртки, и шепчешь: «Постой…»
Зачем? Ты теперь мне чужой…
Безмолвствует небо, взирая на нас:
Таких дураков оно знало не раз.
Внутри меня дождь начинает идти…
Рукав… Нет, меня. Отпусти.

(с) Наталья Стикина

Выходное чтиво: «Танька»

0

Мы продолжаем нашу рубрику, чтиво выходного дня. Попасть в рубрику может любой желающий, для этого надо прислать своё произведение нам на электронный ящик по адресу: . Сегодня в рубрике творение ухтинского автора. Анатолий Цыганов. (г.Ухта)

В детстве я часто болел, поэтому друзей среди сверстников у меня не было. Когда голопузые сорванцы играли в лапту, которую у нас называли по-своему — «бить-бежать», я лежал с очередным воспалением лёгких. Потом с трудом выздоравливал, и гоняться за подзагоревшими на весеннем солнце пацанами уже не мог. Незначительные нагрузки вызывали сильнейшее сердцебиение и одышку. Чаще всего я уходил в ближайший лес и, представляя себя знаменитым охотником, гикал и аукал в кустах ивняка, в изобилии росшего по берегам мелководной речушки, носящей громкое название Барлак.

Из леса таскал домой разные коряги, которые в моём представлении казались охотничьими трофеями, добытыми в неравной схватке с дикими зверями. Корягами я постоянно захламлял ограду, за что мне не раз попадало от родителей. Однажды, сгибаясь под тяжестью очередной добычи, я увидел, как в соседний дом въезжали новые жильцы. Я остановился и с любопытством стал наблюдать за необычным процессом. Необычным было то, что из кузова машины выносили непривычные для сельской местности вещи. Это были и огромные напольные часы, и громадный радиоприёмник, и большой коричневый комод. Для нас, деревенских жителей, пределом мечтаний были часы-ходики с двумя гирьками да круглая тарелка динамика, работающая от общей сети подключения местного радиоузла.

Я стоял, разинув рот и позабыв о своей ноше, как вдруг в окно кто-то постучал. Через стекло смотрела девчонка с двумя рыжими косичками, торчащими одна — вверх, а другая — в сторону. Она призывно махнула маленькой ручкой и в мгновение исчезла.

Я положил корягу и с опаской взошёл на крыльцо. Робко переступив порог, я оказался в обставленной по-городскому квартире. Большой кожаный диван занимал немалую часть комнаты. В углу стоял знакомый комод и часы, которые только что внесли и ещё не установили на место. Три книжных шкафа были до отказа заполнены книгами. А самое интересное было то, что посреди комнаты стояла кресло-качалка. В кресле сидела та самая девчонка, которая махала мне из окна. Ноги её были укутаны тёплым одеялом. Меня это очень удивило — на дворе июль, а она так тепло укутана.

— Тебя как зовут? — приветливо спросила обладательница непокорных косичек.

— Толька. А ты — Танька. Вы недавно приехали. Я видел, как ваши вещи сгружали. Твой отец у нас на радиоузле работать будет. Мама говорит: тебе лечиться надо. Ты что — больная?

— Да, мы в городе жили. У меня вот, ёлки-зелёные, ноги болят. Врачи говорят — свежий воздух нужен. Природа всё может вылечить. Нам и пришлось переехать. А ты что тащил?

— Это я лося подстрелил, — гордо ответил за меня знаменитый охотник.

— Здорово, ёлки-зелёные. Я, когда поправлюсь, тоже буду на охоту ходить. Я лук и стрелы умею делать, как в племени делаваров.

Тогда я ещё не знал, кто такие делавары, и мне это слово поначалу не понравилось. Мы ещё поговорили о разных делах, и я понял, что нашёл родственную душу.

Прошло два месяца. Танька поправилась. Она стремительно порхала по двору, сметая всё вокруг, будто хотела наверстать упущенное, и в своём стремлении заражала энергией окружающих. Подруг она не признавала. Куклами и тряпками не интересовалась, а мальчишки её сторонились, настороженно воспринимая попытки Таньки к сближению. Поэтому во всех наших играх присутствовали только вымышленные друзья. Но какие это были люди! Мы плыли вокруг света с каравеллами Магеллана. Стремились на Север с Георгием Седовым. Искали Землю Санникова. Что только мы не предпринимали, стараясь быть похожими на героев прочитанных книг, которыми были забиты книжные шкафы дяди Паши, отца Таньки, в прошлом радиста полярной метеостанции.

Мы особо никого и не пускали в наш придуманный мир. Лишь однажды, когда играли в аборигенов Австралии, к нам прилип соседский мальчишка, Петька.

Петька был на год младше меня и вечно шмыгал сопливым носом. Его отовсюду гнали, и он уговорил нас взять его с собой в Австралию. Чтобы испытать нового члена экспедиции, мы решили проверить его на выдержку. Я как раз изготовил бумеранг аборигенов, и Танька задумала испытать его на Петьке. По замыслу Таньки, я должен был пустить бумеранг в Петьку, бумеранг должен был лететь прямо на него, затем обогнуть его по дуге и вернуться ко мне в руки.

При этом убивались два зайца: испытывалась Петькина выдержка, и определялись лётные качества бумеранга. Мы поставили Петьку на открытой лужайке, я хорошенько размахнулся и запустил бумеранг. Бумеранг, пролетев расстояние до Петьки, почему-то не захотел огибать препятствие и ударил жертву прямо в лоб. На лбу вскочила огромная шишка, и Петька побежал жаловаться родителям. Нам здорово влетело, а Танька сказала, что Петька хлюпик и не годится для наших будущих экспедиций. Я с ней согласился, так как рядом со Шмидтом, Крузенштерном и Колумбом Петька явно проигрывал. И большинством голосов мы исключили его из нашего коллектива.

В лесу мы построили хижину из подручного материала. Крышу слепили из старых кусков железа и на стену повесили на цепях тяжёлую корягу, вытащенную из реки, которую считали настоящим бивнем мамонта, так как попытки резать её ножом не привели ни к какому результату. Рядом я повесил выструганный из деревяшки охотничий нож, который Танька выкрасила акварельной краской. Получилось очень даже здорово. Особенно нам нравилось сидеть в хижине, когда надвигался дождь и барабанил по листам железа, а нам внутри было сухо и уютно. Если дождь заставал нас вдали от хижины, мы мчались домой к Таньке, где всегда никого не было. Мать и отец целыми днями пропадали на радиостанции, что-то там отлаживая и ремонтируя. Мы вытирались насухо широким махровым полотенцем. Я таких никогда не видел. У нас, деревенских, в ходу были льняные и вафельные. Забирались под одеяло и начинали строить планы будущих экспедиций. Поначалу я стеснялся Таньку. Но она, будучи на два года старше, строго сказала, что если мы решили быть всегда вместе, то надо привыкать друг к другу. Особенно если мы будем двигаться к Северному полюсу, здесь уж не до стеснений. Закон выживания гласит, что вместе всегда теплее, а тепло — это главное в Арктических льдах, и тут уж выбирать не приходится.

Я придвигался ближе к Танькиному плечу и смотрел, как бьётся жилка у неё на тонкой шее. Сердце моё замирало от ощущения надёжности и покоя, и я засыпал под голос будущей спутницы в великих путешествиях. Танька обижалась и пребольно пихала меня в бок. Я просыпался и снова слушал её убаюкивающий голос и соглашался со всеми её придумками.

Особенно нас взволновала судьба экспедиции Русанова. Больше всего поразило то, что экспедиция пропала и никого так и не нашли. Мы представляли, как измученные люди пробираются сквозь льды, как находят Землю Санникова. Там они остались и ждут помощи. Видели же Землю Санникова многие полярники, значит, она существует. Надо идти на поиски пропавшей экспедиции. Мы твёрдо встали на этот нелёгкий путь и поклялись, что выполним нашу задачу. В конце — концов, не так уж много времени прошло после пропажи Русанова и его людей — каких-то сорок-пятьдесят лет. Конечно, он уже немолод, но он должен быть жив. Наша задача — найти Землю Санникова! А там мы встретим самого Русанова.

К тому времени, как мы утвердились в своей идее, наступила зима, и мы принялись за подготовку к длительной экспедиции на Север. Для выполнения этой задачи нам было нужно надёжное оборудование. И в первую очередь — собачья упряжка и нарты. Как выглядят нарты, мы уже имели представление, почерпнутое из рисунков и фотографий. Соорудить нечто подобное из беговых лыж было делом простым. Конечно, пришлось пожертвовать парой охотничьих лыж из личных вещей дяди Паши, но он нас должен был простить. У нас же была героическая задумка — спасти людей!

Собрав соседских дворняг, мы связали их в общую упряжь, привязали к нартам и попытались сдвинуться с места. Собаки рванули в разные стороны и, запутавшись в постромках, подняли отчаянный визг. Еле распутав животных, мы глубоко задумались. Нужен был какой-то толчок, чтобы собаки потянули нарты. Танька быстро нашла выход. Она сказала, что если взять кошку и пустить её впереди своры, то собаки дружно потянут нарты, а там только успевай ими управлять. Как управлять нартами, мы понятия не имели. На следующий день я снова связал пойманных дворняг, сел в нарты и стал ждать Таньку. Танька гордо вышла из дома, пальто топорщилось, выдавая спрятанную за пазухой ношу.

Она отошла на двадцать шагов и крикнула, подражая крику филина. Это означало готовность номер один. Я вцепился в нарты, Танька бросила кошку на снег… Всё, что я запомнил — это дружный вопль собак, белый вихрь снега и внезапно выросший перед глазами телеграфный столб.

Очнулся я на кожаном диване в Танькиной квартире. Надо мной хлопотала её мама, а сама Танька взахлёб ревела в углу. Рядом с ней валялся широкий отцовский ремень. Всё было понятно без слов. Шрам над виском до сих пор напоминает мне неудавшуюся спасательную экспедицию.

С нас взяли страшную клятву, что мы больше не будем брать чужие вещи — имелись в виду дяди Пашины лыжи — и прекратим мучить животных. Клятву мы охотно дали, потому что лыжи всё равно были сломаны, а животных мы не мучили — это были издержки подготовки к сложному переходу по льдам Арктики.

После краха первой попытки спасательной экспедиции мы задумались о замене собак чем-то более надёжным. Конечно, в стране были и самолеты, и пароходы, и даже дирижабли, но нам они были не по карману. Мы решили, что пройти к Земле Санникова надёжнее всего на лыжах. Танька твёрдо заявила, что на лыжах пойду я, а она разобьёт базовый лагерь и будет поддерживать со мной связь по рации. Танька тоже очень хотела пойти со мной, но она знала, что не дойдёт — у неё больные ноги. С моим здоровьем тоже не всё было в порядке. Я был хилый и болезненный. С первой проблемой справились быстро: Танька отыскала две половинки кирпича и заставляла меня постоянно поднимать их над собой. Вторую проблему решили путём закаливания. Закаливаться надо было постепенно, но нас поджимало время, и Танька быстро нашла выход. Надо было начать обливаться ледяной водой, а потом перейти на купание в проруби.

Набрав два ведра воды, мы выставили их на мороз, дождались, когда вода покроется ледком, я разделся до плавок, и Танька бухнула на меня оба ведра. Я чуть-чуть попрыгал на улице, чтобы закрепить полученный эффект и растёрся полотенцем. К вечеру у меня поднялась температура, и я надолго слёг с двухсторонним воспалением лёгких. Когда выздоровел, общее собрание двух наших семей постановило, что дальнейшее продолжение нашей дружбы чревато очень серьёзными последствиями. Нам запретили встречаться, и постепенно все успокоились.

Мы тоже сделали вид, что больше друг друга не интересуем. Но, когда родители уходили на работу, я по-прежнему убегал к Таньке, и мы читали книжки и строили далеко идущие планы.

Потом дяде Паше предложили хорошую должность в городе и они уехали. Я сильно тосковал по своей подружке, но постепенно новые увлечения вытеснили детские воспоминания и я стал забывать две непокорные рыжие косички и вздёрнутый Танькин носик.

Закончив школу, я, как и большинство моих сверстников, поддавшись уговорам совхозного руководства, поступил в сельскохозяйственный институт. Отучившись два курса, я затосковал. Это было не для меня. Я не понимал, зачем мне состояние агротехники и экономические показатели сельскохозяйственных районов. С этим чувством я приехал домой на очередные каникулы.

По-прежнему пропадал в лесу и, задумавшись, подолгу сидел на берегу Барлака. Однажды, возвращаясь домой, я увидел во дворе знакомые рыжие косички. Танька нисколько не изменилась. Она стала более женственна, но всё так же стремительна была её походка и всё так же она мчалась, создавая вокруг вихревые потоки и сметая всё на своём пути.

— Толька, ёлки-зелёные! Что я узнала! Ты в сельхозинституте! Ты что забыл, о чём мы мечтали? Ты совсем офанарел! Ты же прокиснешь на своих пестиках вместе с дурацкими тычинками! Мы же с тобой мечтали о Севере, об Арктике, о путешествиях. Ты — предатель, Толька!

Танька, наконец, успокоилась:

— Ты знаешь, я сейчас работаю геофизиком. Это так интересно. Вот где простор для исследователя.

— А как же твои ноги? — перебил я поток упрёков.

— Чудак! Какие ноги? Сейчас современная техника, вертолёты, вездеходы. А какая аппаратура! Ты себе представить не можешь, на какой аппаратуре мы работаем! Эх ты. Прокисшая твоя душа!

Танька ещё долго ругала меня, вспоминая наши похождения. На следующий день она уехала. Я даже не узнал её адреса. В вихре воспоминаний это казалось такой мелочью.

Через два дня я вернулся в институт, забрал документы и пошёл поступать в геологоразведочный техникум. Моя мать долго плакала и ругала Таньку. Но я твёрдо заявил, что Танька здесь ни при чём и как дальше мне жить — это уже мои проблемы. Мать согласилась и успокоилась.

Окончив техникум, я уехал на Север. Искал ли я Таньку? Наверное, нет. Постепенно я забыл рыжие косички моей подружки. Быт затянул своей монотонностью. Лишь иногда накатывала непонятная тоска по родным местам и далёкому детству.

И вдруг судьба снова столкнула нас неожиданным образом. Однажды я оказался, не помню уже по каким делам, в геологическом управлении родного города. Шагая по коридору, я увидел до боли знакомую стремительную походку и непокорные рыжие волосы. Это была всё та же Танька. Я тихонько подошёл к ней сзади и прошептал наш полузабытый пароль. Танька вздрогнула и резко, всем телом, повернулась ко мне.

— Ты-ы? Ёлки-зелёные! Как ты здесь? Что ты здесь делаешь? Почему ты здесь?

Поток вопросов в одно мгновение выплеснулся на мою голову. Я рассказал ей всё. Мы забыли, зачем мы здесь, что происходит вокруг. Она работает в институте, закончила аспирантуру и теперь пишет диссертацию по гравиразведке. Завтра улетает на Полярный Урал и вернётся только осенью. Наша встреча была счастливым стечением обстоятельств. Ещё несколько минут, и она бы ушла. Её задержала машинистка, у которой забарахлила пишущая машинка. Это было здорово. Мы говорили и не могли наговориться, вспоминали и рассказывали друг другу о своей жизни. Мы договорились встретиться, когда она вернётся и у неё появится много свободного времени.

…Танька погибла глубокой осенью, возвращаясь с отрядом топографов. Вертолёт уже летел на базу, но попал во встречный воздушный поток. Машину начало крутить и вынесло на скалы. Пилоты уже не могли ничего сделать. Поисковая группа нашла только обгоревшие обломки вертолёта. Тел так и не обнаружили.

***

Над моей кроватью висит на цепях настоящий бивень мамонта, вид у него невзрачный. Он скорее похож на кусок коряги из моего детства. Рядом висит охотничий нож, с которым исколесил полтундры. Мои домашние постоянно раздражаются от вида этих «украшений». Много раз они пытались снять портящие общий вид вещи, но я упорно вывешиваю их на свои места. А над моим рабочим столом висит большая карта, где еле заметной точкой обозначено место гибели Таньки.

Я подолгу всматриваюсь в эту точку, и мне кажется, что Танька жива, ведь тела её так и не нашли, как и тела Русанова. Может, она ушла на поиски Земли Санникова и сейчас ждёт моей помощи.

(с) Анатолий Цыганов. (г.Ухта)

Усинск
слегка облачно
-15.9 ° C
-15.9 °
-15.9 °
85%
4.2kmh
48%
Сб
-19 °
Вс
-25 °
Пн
-26 °
Вт
-33 °
Ср
-30 °